Ниже привожу фрагмент статьи Рернера Лини, профессора политологии Кельнского университета "ИМПЕРСКИЙ ИЛИ ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКИЙ МИР? В ЗАЩИТУ ПОЛИТИКИ СБАЛАНСИРОВАННОГО СОТРУДНИЧЕСТВА". Она была опубликована в "Internationale Politik", 2003, Vol 3. C. 55-67 сразу после американо-европейского раздора по Ираку и может представлять некоторый интерес в свете текущих событий.
Это четвертая часть, первая здесь.
Наращивать вооружения?
Что касается Европы, то здесь возникает стратегический вопрос: готовы ли и в состоянии ли европейские государства проводить совместную политику, реально повышать и объединять свою военную мощь. Франция уже несколько лет назад модернизировала свой ядерный потенциал и сейчас последовательным образом увеличивает свой военный бюджет. В свете иракского опыта в Германии также усиливается понимание того, что европейцы (и в том числе немцы) должны укреплять свои вооруженные силы, «чтобы их и в этой сфере воспринимали серьезно» (14). Опыт иракской войны оказал катализирующее воздействие и на другие страны Европы.
Оппозиционное движение формируется не только за счет сторонников «Европы как гражданской силы». Предупреждая о том, что Европу нельзя строить в противовес США, «атлантисты» пытаются дискредитировать политику сбалансированного сотрудничества с Америкой, характеризуя ее как политику антагонистического баланса по отношению к США. При этом они хватаются за пропагандистскую дубинку упреков в «антиамериканизме». И хотя это странно и ненормально, но ясно, что самостоятельная европейская политика вряд ли найдет одобрение в США. Германо-французский Договор о дружбе был подписан, а германо-французская бригада и Европейский корпус были в свое время созданы правительствами Аденауэра/де Голля и Коля/Миттерана тоже несмотря на противодействие американского правительства и «атлантистов».
Если Европа будет предпринимать шаги в направлении большей самостоятельности только с одобрения Америки, как советуют «атлантисты» и их американские консультанты, то это с самого начала не даст ей стать самостоятельной. Возражение в том плане, что гегемония Германии или Франции найдет в Европе еще меньше понимания, чем гегемония Америки, верно лишь на абстрактном уровне. При этом не учитывается конкретная ситуация, в которой европейская интеграция, «интегративное равновесие», самой своей структурой исключает гегемонию одного европейского государства. Договор Ниццы закрепил эту структуру также для расширенного Евросоюза (15). Конечно, Европейский Союз — как показал конфликт вокруг Ирака — уже сейчас расколот по трансатлантическому вопросу; в ЕС, в котором будет двадцать пять государств-членов, трещина будет еще глубже.
Некоторые страны Центральной Европы, вступающие в ЕС, высказываются категорически против «концепции равновесия», а также против «общеевропейской внешней политики» (об этом открыто заявил недавно, в частности, новый Президент Чехии Вацлав Клаус). Конфликт вокруг Ирака был зловещим предзнаменованием зыбкости представления о том, что ЕС пятнадцати или двадцати пяти стран мог бы стать — помимо своего геоэкономического веса — единым геополитическим полюсом власти. Взвешивание показало, что веса не хватает!
Вопрос о том, приведут ли это обстоятельство и практика расширенного ЕС к тому, чтобы обеспечить использование возможностей для «укрепления сотрудничества» между некоторыми членами Евросоюза — на основе новой германо-французской общности — также в сфере политики безопасности и обороны (в рамках Договора ЕС или вне этих рамок — «ядро Европы», «передовая группа»), — это вопрос открытый, но имеющий решающее значение на перспективу. Если в среднесрочной перспективе на него будет дан положительный ответ, то в сфере политики безопасности и обороны, а также в сфере валютной политики может возникнуть нечто вроде «European integration of the willing». А пока что Европа находится в сложном положении: американская гегемония уже не находит, а «европейская мощь» пока еще не находит достаточной поддержки.
Имперский порядок
Лишь бегло очерченные в этой статье последствия, которые разногласия в связи с антитеррористической войной и конфликтом вокруг Ирака оказывают или могут оказать на взаимоотношения между странами-членами лидерской группы, могли бы стать намного серьезнее, если американская реакция на вызовы трансграничного исламского терроризма и распространения оружия массового уничтожения успешно сопровождалась бы утверждением нового структурного принципа построения мировой политики. Это было бы тогда нечто большее, чем «новое измерение международной политики», это стало бы сменой масштаба, применявшегося до сих пор.
В этом плане Киссинджер (16) и другие авторы выступали за отмену принципа суверенности, который - несмотря на определенные ограничения — действует еще со времен Вестфальского мира. Интересен тот факт, что Вестфальский мирный договор содержал «антипротестную» оговорку, направленную против возможных претензий со стороны универсальных сил по наведению порядка/верховных властителей, т. е. императора и Папы Римского. Вестфальский мир устанавливает антиимперский порядок. Пропагандируемый ныне отход от этого мирового порядка фактически направлен против этого фундаментального аспекта. После того как норма невмешательства уже была выхолощена под знаменем защиты прав человека и «гуманитарной интервенции», политика сдерживания теперь заменяется политикой превентивной интервенции гегемона, которая предусматривает насильственную смену правительства. И в самом деле это весомый шаг в имперском направлении.
В высшей степени сомнительно, что возникший таким образом мировой порядок будет заслуживать название «мирного». Если серьезно воспринимать официальные заявления американского правительства (а воспринимать их следовало бы именно так), то объявление «войны» и «длительной кампании» против международного терроризма — это не метафора (вроде «объявить войну бедности»). При этом военное положение становится постоянным, поскольку добиться полной и окончательной победы надо всеми террористами, действующими по всему миру, и поддерживающими их государствами — это задача в нашем мире не достижимая. Как известно, однако, эта война не была формально объявлена конституционными государственными органами ни в Америке, ни в других государствах — так же, впрочем, как войны на Востоке и на Западе в период после Второй мировой войны. В этот период имела место криминализация войн, посредством вербальных фокусов удавалось создать иллюзию их исчезновения (17). Военные министерства превратились в министерства обороны, военные альянсы — в оборонные союзы. Войны стали насильственными мерами по предписанию или мандату Совета Безопасности ООН (collective measures) или актами самообороны по отражению военных нападений (при одновременном широком толковании этого понятия).
Как уже остроумно заметил Карл Шмитт, криминализация войны повлекла за собой также отказ от примечательного завоевания европейского международного права — от «охраны» войны. Противник войны становится преступником, которого следует уничтожить или осудить. А если нет и не может быть юридического объявления войны, то — если следовать логике — нет и заключения мира, а есть только диктуемые победителем перемирия, которые надо поддерживать с помощью имперской мощи гегемона. В нынешней ситуации это означает: ради установления «длительной свободы» («enduring freedom») в рамках глобального мира (Pax Americana) ведется «длительная война» («enduring war») на различных стадиях (при необходимости и с применением ядерного оружия), которую оправдывают как «превентивную самооборону».
Некоторые европейские «атлантисты» — во всяком случае, германские — заявляют, что такой имперский мир они предпочитают хаосу, который нам якобы грозит, используя при этом интересную аналогию: «Civis romanus (i.e. americanus) sum» (18). В то же время «старые европейцы» хотят быть и оставаться гражданами своего государства и европейскими гражданами; они хотят быть уверенными в сохранении свободы европейских государств и Европы, которая одновременно является основой демократии и самоопределения.
Имперский или плюралистический мир? В перспективе имперская политика США вряд ли сможет опереться на достаточную поддержку и в демократической Европе, и в демократическом американском обществе. Без «сдержек и противовесов» («checks and balances») в государстве и тем более в сообществе государств, организованном на основе баланса политических сил, а не на основе господства, не может быть ни свободы, ни мира в условиях свободы. Мысля и действуя в рамках политики сбалансированного сотрудничества, Европа (сначала, вероятнее всего, «ядро Европы») могла бы найти «выход из своей несамостоятельности, в которой она виновата сама» (19), и вместе с другими державами внести вклад в построение свободного миропорядка и в совместную борьбу с исламским терроризмом. Разумеется, этот процесс был бы длительным и сложным. Но и отдельные шаги требуют целевой ориентации — особенно, когда стоишь на распутье.