О ком только не вспомнишь, когда не спится длинными зимними ночами. Вереницей проходят перед глазами дорогие сердцу люди, с которыми общался не один год.
И дети, и взрослые - все они на склоне прожитых мною лет уютно покоятся в моём сердце, даже те, кого Бог незаслуженно обидел умом. А ведь они были частью нашей нелёгкой жизни и даже порой украшали её своей непосредственностью, не зная о том, что они дурачки.
Слово это в данном случае имеет прямое значение и не несёт никакого обидного смысла: это просто констатация факта. Дурачок - это не совсем умалишённый, которому место в психлечебнице, это просто ребёнок, так и не ставший взрослым. Да, он слаб разумом, но он адекватен в быту и никому не приносит вреда.
Мы их жалели, а они этого не понимали и жили и поступали так, как им подсказывал их скромный разум. И грустили они, и веселились по-своему. Вот о них-то, о так называемых деревенских дурачках, я и хочу сегодня рассказать.
Почти в каждой деревне были свои дурачки и дурочки. Были такие и в дорогом мне селе Рождественском.
Ну, хотя бы вспомнить Ермишу. В тридцать лет он ходил без штанов - никак не хотел надевать их. Одежду ему заменяла длинная женская рубашка, в которой он и дрова таскал, и за ягодами в лес отправлялся. А зимой вовсе не выходил на улицу, окромя как по нужде.
Когда же мать заставляла его всё-таки натаскать в избу поленьев для печи, он делал это охотно, но заносил в дом лишь два-три полена, которые бережно складывал у железной печки.
- Натаскай побольше, сынок,- говорила ему мать,- чтоб теплее было.
Ермиша вскидывался, бежал на улицу и приносил снова два полена.
- Ну, теперь хватит? - спрашивал он у матери.
Так повторялось несколько раз.
В лес за земляникой Ермиша ходил с рюмкой. Наберёт полную, вернётся домой, сядет за стол, съест с аппетитом ягоды - и опять в лес. И так в течение дня несколько раз.
- Ты бы, Ермиша, взял корзинку, пошёл, да и набрал бы её с верхом, всей семье земляники хватило бы,- выговаривала ему мать.
Но у Ермиши на этот счёт было своё мнение.
- Мамка,- отвечал он,- лишь бы мне хватило.
А поздними летними вечерами, когда на небе появлялась луна, Ермиша часто брал в руки метлу и выходил подметать за оградкой. В это время из клуба обычно возвращалась молодёжь, и он старался подметать всегда так рьяно, чтобы пыль летела в парней и девушек. Те начинали громко чихать.
- Ермиша, перестань, будь человеком! - кричали ему.
А он в ответ орудовал метлой ещё активней, приговаривая:
- Вот вам, вот вам!
Очень он любил пухленьких девушек. Подойдёт, бывало, к какой-нибудь пампушке, хлопнет своей ручищей по заднице и во всё горло заголосит:
- Ой, какая мягкая!
Или подойдёт к какой-нибудь и скажет:
- Девка, а девка, дай, я тебя поцалую!
Люди на него не обижались: что возьмёшь с дурачка...
С ним было как-то даже веселее жить, и когда он однажды ранней весной умер, многие прослезились. И как-то тихо и грустно стало без доброго Ермиши. Никому он не делал зла, а своими безобидными шалостями вносил разнообразие в наши серые будни.
Было это где-то в сороковых годах прошлого столетия. Жили в те далёкие времена в нашем селе и другие дурачки и дурочки. Например, Лиза. Не знаю, насколько тёмен был её разум, но эта оригинальная женщина потешала честной народ с малых лет до самой старости, пока её в 60-х не увезли в психдиспансер.
Помню, мы, подростки, лишённые всяческого сострадания, бывало, бежали за ней толпой и пели:
- Лиза-дура в лес подула, кору ела, нам велела. Мы не хочем, все хохочем.
Кто сочинил этот стишок, не помню. Помню только, что Лизу он приводил в бешенство. И тогда она с палкой гналась за нами, а мы в испуге прятались по домам.
Рассказывали, что уже в самом раннем детстве у неё были признаки дикого помешательства. Когда к ним в дом приходили гости, она подползала к кому-нибудь из них и кусала за ноги. Отец нещадно бил её за это, садил на цепь в кладовке, когда приходили люди. Так и росла, бедняжка.
А когда у неё случайно появлялись дети (находились и на дурочку охотники), Фёкла Тимофеевна, её мать, втыкала в темечко новорождённого иголочку, и всё до поры до времени оставалось тайной, пока об этом не узнала вся деревня.
Особенно дичала Лиза весной и осенью. Тогда её сильно манило в лес. Придёт она к Марье Васильевне Белоноговой и слёзно просит:
- Тётка Марья, дай своего кобеля ненадолго, я с ним по лесу побегаю.
- Возьми, Лиза, да в лесу не оставь его,- говорила тётка Марья.
И Лиза с этим кобелём вприпрыжку устремлялась в лес. Что она там с ним делала, одному Богу известно. Слухи ходили разные.
Однажды она заманила в лес маленького Костю Драбова. Угостила его саранками (в лесу их было много), поиграла с ним, а потом нашла подходящую ямку, положила в неё мальчишку, завалила хворостом и убежала.
Целый день всей деревней искали Костю, родители места себе не находили, а потом кто-то услышал в лесу стоны, доносившиеся из-под кучи хвороста. Быстро разбросали его и увидели задыхающегося мальчика. Всем стало ясно, что это проделки Лизы.
Били её потом за это сильно, да что поделаешь. Всю оставшуюся жизнь она боялась попадаться Косте на глаза - боялась мести. А тот вырос, возмужал, стал высоким статным красавцем с богатой шевелюрой. Выбился в начальники, и когда он по службе приезжал на паре рысаков, запряжённых в лёгкую тележку, Лиза-дура пряталась: ей казалось, что он её задавит.
А он давно и думать перестал о том случае. Зато мы, сорванцы, нарочно пугали Лизу:
- Костя Драбов с ружьём приехал, тебя ищет, прячься скорей!
И она с воем убегала в лес и долго из него не возвращалась.
Но порою на неё находило просветление, и тогда была она и весёлой, и разговорчивой. А как она пела - заслушаешься! Слух у неё был отменный. И песен она знала много. Часто мы с нею вместе ходили по ягоды, и вдвоём пели без конца.
- Юрка,- говорила она,- давай ещё вот эту.
И начинала:
- Течёт речка по песку с Дальнего Востока, а за девушкой матрос гонится далёко.
Я подхватывал. И песня наша неслась по лесу. Лиза в такие благостные моменты могла помочь тебе набрать ягод, но если настроение её менялось, она их отбирала совсем.
Не раз она забирала мою корзину и съедала все ягоды. Я рассказал об этом своему старшему брату Борису, а он подкараулил её и отколошматил.
- Это тебе за Юрку,- сказал он,- ещё раз тронешь - пришибу!
И она со мной была потом шёлковой, но других мальчишек всё-таки обижала.
В конце августа в Рождественском собирался чуть ли не весь Казачинский район. Все приезжали брать малину. А в это же время начиналась обычно и уборка хлебов в колхозах. Да и сенокос ещё не заканчивался к этому времени. Каждый человек в хозяйствах, понятно, был на учёте. А тут - ягоды.
И люди из района, как и местные колхозницы, собирали ягоду украдкой, чтоб начальство не узнало. Не дай Бог председатель колхоза Кленин увидит, проезжая в своей кошёвке по колхозным полям,- беды не миновать.
И наша Лиза - дура дурой, а смекнула, что Клениным можно и попугать. Как только увидит, что свои и приезжие бабёнки в лес отправились, сразу начинала кричать:
- Кленин едет!
Бабы - врассыпную, кто в кусты, кто ещё куда. А Раиса Гладышева, моя соседка, так однажды перепугалась, что с ней от страха малая неприятность случилась. Упала на траву и приговаривает:
- Не буду больше, не буду, товарищ Кленин!
А Кленин обо всём этом и знать ничего не знал. Лиза же в суматохе отбирала у ягодников корзинки с малиной и убегала в деревню.
Слава о ней шла по всему району. Её боялись. Хотя в часы просветления разума она могла здраво рассуждать о жизни. Рассказывают, что когда её увозили из Рождественского при очередном приступе буйства, она сильно кричала, а люди плакали.
- Каждый человек дорог,- говорила мне сестра,- а её особенно жалко, ведь мы ровесницы.
Сестре в то время было уже под пятьдесят, могли бы они с Лизой и подружками быть.
Увезли Лизу, но свято место пусто не бывает: появилась в Рождественском новая звезда - Матрёна-дура. Было ей лет сорок. Высокая, в холщовой юбке, жила она в деревне Челноки, но к нам в село приходила часто.
Люди говорили, что была она нормальной женщиной, но однажды на покосе увидела, как один мужик другого вилами заколол, и от шока умом тронулась, стала заговариваться, на вилы смотреть не могла.
А звали её так потому, что она сама себя так окрестила. В рваной фуфайке, в каких-то опорках, со стриженой головой, с огромной палкой в руках, чтобы отбиваться от собак, выглядела она причудливо. Большие синие глаза, малость отцветшие красивые губы говорили о том, что была она когда-то красавицей. За ней бегали парни, но тот, кого она страстно любила, изменил ей.
Годами ходила она из деревни в деревню, и зимой, и летом в одном одеянии. Грудь нараспашку, ночевала то в чьей-нибудь бане, то у кого-то в доме. Была тихой, ничего не брала чужого и часто плакала. За плечами у неё всегда болталась затасканная котомка, в которой хранились кусочки хлеба, поданные ей сердобольными людьми.
Иногда она усаживалась на пыльную дорогу, собирала в горсть маленькие камушки и с азартом начинала считать:
- Раз, два, три...
Часто сбивалась и начинала снова. Как-то мы, пацаны, решили отобрать у неё палку. Что с ней было!
- Дураки до неба! - кричала она на нас.
И сегодня я понимаю, что она была права: дураками были мы.
Юрий ВАРЫГИН,
заслуженный работник культуры РФ, член Союза журналистов России.
Красноярск.