В прошлой главе мы остановились на битве при Ваттиньи, ставшей знаковым концом для попыток союзников сокрушить Францию в 1793 году, вскоре после которой на фронт стали прибывать части, состоящие из мобилизованных. Там же я упомянул и имя Лазара Карно, к биографии которого непременно вернусь чуть позже – вероятно, всё же в следующей части, хотя о важнейшем вкладе его в дело организации французских побед начну говорить уже здесь. Приходила в порядок внутренняя жизнь – в одном департаменте за другим власть центрального якобинского правительства становилась всё более прочной.
А что же Вандея? Для начала, но именно это, пожалуй, было самым важным, по мере усиления накала религиозных страстей и фанатизма, по мере того, как всё более становилась видна непримиримость восставших, которые не желали допустить вообще никаких нововведений Революции, они стали проигрывать Республике войну за умы. Всё меньше провинций, даже глухих, крестьянских, католических стало ждать прихода Королевской и католической армии, а крупные просвещённые центры, а особенно столичный Париж просто её возненавидели. Ещё в мае 1793, до всякой мобилизации Париж дал сразу 12 000 добровольцев, но именно с тем, чтобы они направились на подавление Вандеи. Просвещение, пусть и не до конца укрепившееся и развитое, боролось с фанатизмом, капиталистические тенденции – с феодальными пережитками. Не так уж и удивительно, что тема борьбы с Вандеей, а она была ещё и весьма популярной, а значит, давала возможность стяжать себе имя, стала почвой для самых удивительных прожектов в духе “прогресса”: одни советовали применить масштабное минирование по всем её границам и буквально взорвать, другие – ещё более поразительные вещи, так один химик предложил даже сделать огромный кожаный шар, наполненный составом, который при воспламенении должен был истребить своим удушливым газом всё в Вандейской области. Модель этого шара была даже испытана на лугу близ Анжера. Как автор сего изобретения предполагал достигнуть соглашения с ветром, чтобы оружие не обратилось против верных Республике регионов, история умалчивает.
Но Конвент всё же решил прибегнуть к более традиционным средствам. Уже к этому моменту было ясно, что части Национальной гвардии из внутренних районов не сильно превосходят мятежников и вооружением, и дисциплиной, и тактикой, а боевой дух их, как правило, уступает вандейцам, к тому же ещё и знающим местность. Убедившись в ненадёжности боевых сил, действовавших против Королевской и католической армии, и решив выставить против роялистов более устроенные и более опытные войска, Конвент распорядился о перевозке на берега Луары выживших войск из гарнизона Майнцской крепости, сдавшейся, как упоминалось в предыдущих заметках, незадолго до того на капитуляцию австрийцам, и из Валансьена, усилив численность армии до 70 000 человек. Т. е. с фронта, а это, напомню, ещё критическое, самое опасное время – до Ондскотта и Ваттиньи, до всеобщей мобилизации, войска, включая части Старой, регулярной армии, переправляют в тыл. Вот какую важность придавали делу уничтожения Вандеи, что отражало и ожесточение дерущихся в этой маленькой гражданской, и ту реально большую угрозу, которую несли вандейцы по сравнению с любой армией внешнего врага – угрозу консолидации общества перед лицом вторгающихся.
На проходившем в Сомюре совещании республиканское командование опять остановилось на излюбленном им концентрическом наступлении, что было достаточно разумным - контроль над территорией был важнее разгрома той или иной части Королевской и католической армии, способной рассосаться по своим селениям, а затем снова возникнуть и нанести удар. Да и возможностей для маневра следовало давать восставшим как можно меньше. Решено было разделить армию на три дивизии: Брестского берега в 6200 человек при 22 орудиях, Ла-Рошельского берега до 10 000 человек при 30 орудиях и Майнцскую — 18 000 при 30 орудиях. Начать главные действия со стороны Нанта, пересечь сообщения роялистов с морем, куда уже начали прибывать грузы и инструкторы из Англии, отбросить их вглубь страны и полностью окружить. Для чего, выступая с 9 сентября 10-ю колоннами по разным направлениям, к 14 сентября республиканцы должны были запереть роялистов в лесистой местности, а 16 сентября соединиться у селения Монтан. Однако план был весьма сложен для реализации. Скоординировать по месту и, особенно, времени движение стольких колонн было очень непросто. Именно сложность плана, отсутствие дисциплины и пререкания между командирами сил противника выручили вандейцев на этот раз.
9 сентября республиканцы выступили из Нанта двумя колоннами. Правая (Брестская дивизия) пошла к Машекулю, левая (Майнцская дивизия), имея в голове сильный авангард, под командованием генерала Клебера к Леже. В то же время генерал Россиньоль с Ла-Рошельской дивизией отправился из Сомюра к Шоле. Нерешительность последнего и внезапное его отступление к Сомюру изменило весь план действий, успех которого всецело зависел от слаженности. 18 сентября отряд вандейцев под руководством Пирона встретил шедшую на Везен колонну Сантера и разбил её, той же участи подверглась и колонна Дюгу у селения Болье. Этими ударами действия Ла-Рошельской дивизии были парализованы, а сама дивизия отброшена к Луаре. Но и Брестской дивизии, наступавшей с запада, не удалось продвинуться далее линии Клисон — Монтегю — Сен-Фюльжан. Против неё у Тифожа сосредоточилась вся роялистская армия, под командованием упоминавшегося в предшествующей главе главнокомандующего Вандеи д’Эльбе и Шаррета. Особый роялистский отряд Руардана стоял южнее. 19 сентября роялисты отбросили республиканский авангард (Клебера) от Торфу на Клисон, а вслед за тем колонны Конкло в нескольких делах были оттеснены к Нанту (25 сентября). 21 сентября колонна Бейсера, атакованная у Монтегю Шарретом и Лескюром, отступила в расстройстве к селению Эгрефёль. Основная республиканская колонна избежала поражения лишь благодаря несогласованности теперь уже между д’Эльбе и Шарретом. Вследствие этих успехов лесистая Вандея к концу сентября снова оказалась во власти роялистов, но тут же среди их предводителей начались раздоры – задача отражения республиканцев была общей, а вот замыслы и планы дальнейших действий сильно разнились. Существенная часть рядовых вандейцев вовсе не горела желанием покидать родные места. Фактически никакой полноценной атаки организовать Королевской и католической армии так и не удалось – как было сказано выше, она становилась всё более локальной проблемой.
Без особенной борьбы инициатива вновь ушла в руки республиканцев. Неудачи заставили Конвент сменить генерала Канкло, снова объединить войска Брестской и Ла-Рошельских дивизий под названием Западной армии с командующим генералом Лешелем, который по свидетельству Клебера, «был малодушный солдат, плохой офицер и несведущий генерал». Был составлен новый план действий, согласно которому надо было объединить два сильных отряда в Нанте и Шатенере и направить их концентрически вглубь Вандеи. В начале октября республиканская армия генерала Лешеля предприняла общее наступление двумя колоннами. Брестская дивизия двинулась на Монтегю и Тифож, Ла-Рошельская на Брессюир и Шатильон. 6 октября Клебер одержал победу над д’Эльбе и Боншаном у Трез-Сетье. 9 октября генерал Шальбо у Мулен-а-Севра нанес поражение Лескюру, Стофле и Ларошжаклену. В тот же вечер Вестерманн занял Шатильон. Тогда главная армия роялистов сосредоточилась у Шоле, 11 октября вытеснила республиканцев из Шатильона, одна часть из которых отступила в расстройстве к Туару, другая, Вестерманна, отступила, сражаясь, на Брессюир, откуда на следующую ночь хитростью проникла в Шатильон и подожгла его. После этого главная армия роялистов немедленно повернула на запад для встречи наступавшей на Шоле колонны Эшеля из войск бывшего майнцского гарнизона и дивизии Барда. 15 октября эта имевшая боевой опыт дивизия опрокинула авангард роялистов у Ла-Трамбле, причем погиб командир авангарда Лескюр. В это время Шаррет действовал самостоятельно в западной Вандее и 11 октября овладел островом Нуармутье. Но его отсутствие на главном театре способствовало дальнейшим успехам республиканцев. 13 октября обе их армии соединились у Шоле, их численность составила 23 000 человек под командованием Бопюи, Марсо и Клебера. Войска республиканцев обошли с тыла противника, сосредоточившегося у Бопрео. Главные командиры вандейской армии, состоявшей из 40 000 человек д’Эльбе и Шарль де Боншан, предложили Шаретту атаковать республиканскую армию с тыла, но Шаррет отказался (решающее свидетельство того, что военное строительство и утверждение полноценного армейского единоначалия так и не было доведено вандейцами до конца) и двинул только часть своих сил к Монтегю. 17 октября роялисты при Шоле атаковали республиканцев, но потерпели поражение. Армии Республики уже успели соединиться, их ядром были опытные и стойкие части с фронта, а потому бешеные, но дезорганизованные атаки вандейцев не вели ни к чему, кроме потерь. Сказалось и существенное преимущество сил Республики в артиллерии. Вандейская армия потеряла 20 % личного состава, 12 орудий, обоих своих смертельно раненых вождей — д’Эльбе и Боншана — и была отброшена обратно к Бопрео и Сен-Флорану.
Итогом поражения стала переправа остатков армии на правый берег Луары, а вместе с ними и 20 000 женщин стариков и детей, покинувших свои жилища из опасения перед зверствами республиканских войск. Нельзя сказать, чтобы подобный страх не имел оснований. О генерале Вестерманне и его отношении к вандейским мятежникам мы вкратце уже говорили в прошлой заметке, а теперь пришёл черёд другого примера: комиссара Конвента Жана-Батиста Каррье. Выходец из многодетной крестьянской семьи, правовед, как и многие другие руководители Франции и депутаты Конвента того периода, уже с 1789 года вступил в Национальную гвардию и местное отделение Якобинского клуба. В 1792 году был избран в Конвент от департамента Канталь. В качестве комиссара уже ездил во Фландрию – на фронт. Голосовал за казнь короля. Активно участвовал в изгнании жирондистов, после чего летом в качестве комиссара ездил в Нормандию для борьбы с мятежниками-федералистами. Наконец, 8 октября 1793 г. он прибыл в Нант для подавления вандейского мятежа с самыми широкими полномочиями. В тюрьмах Нанта к тому времени находились тысячи пленных вандейцев, а город испытывал сильные трудности с продовольствием. К тому же среди арестованных начались эпидемии (дизентерии, тифа и т. д.), от которых заражались тюремщики и медики. На совещании Каррье с городским революционным советом было решено истребить пленных. В начавшихся расправах активно участвовал добровольческий отряд, назвавший себя «ротой Марата». Помимо уже традиционного гильотинирования и массовых расстрелов в тюрьмах, Каррье придумал новый способ — «потопление» (noyade): пленных сажали в плоскодонную барку, вывозили ночью на середину Луары и там, открыв люки, топили судно. Он сам назвал такой способ «вертикальной депортацией». Первое «потопление» состоялось в ночь с 16 на 17 ноября (26-27 брюмера), и сам Каррье донёс о нём Конвенту:
Происшествие другого рода уменьшает число священников: 82 из числа тех, кого мы называем непокорными, были заперты в барке на Луаре; я только что узнал, и известие это является совершенно точным, что все они погибли в реке.
В донесении от 25 фримера он сообщал ещё о 58 священниках, завершив его словами: “Что за революционный поток эта Луара!" Всего таких «потоплений» было произведено около шести, число их жертв разные историки оценивают от двух до девяти тысяч. Чудовищная жестокость? Да. Но так, совершенно закономерно, огонь костров отозвался водой Луары – шаг за шагом партизанская основа Вандеи гибла или теряла всякую способность к сопротивлению от страха…
В это же самое время затишье, обещающее успехи Республике, установилось и на фронте. Как уже было сказано, после Ваттиньи 10 ноября 1793 войска союзников прекратили всякие активные действия, встав на зимние квартиры. Основным ТВД в 1793 году было направление северной Франции – Австрийских Нидерландов. Но и на Рейнском фронте итог был схож. Ещё в середине августа пруссаки, у которых после падения Майнца были развязаны руки, стали готовиться к форсированию Рейна и зачистке последних занятых французами территорий на немецком его берегу. 16 августа они двинулись через Эрбах к Примазенсу, где 14 сентября отразили сравнительно сильное нападение французов и, преследуя, привели их в большое расстройство. Французы оказались в тяжелом положении, исправить которое Конвент поручил Пишегрю и Гошу (запомните имена этих генералов, особенно второго – не умри он молодым, трудно было бы сказать кто – он или Бонапарт оказался бы популярнее и, в конечном счёте, у кормила власти). Они успешно атаковали пруссаков при Биче и Блискастеле, а 18 ноября двинулись к Кайзерслаутерну. В известной мере это движение основывалось на тех сведениях и надеждах относительно прибывающих на фронт мобилизуемых, о которых генералы Республики не могли не знать. Но там они были совершенно разбиты герцогом Брауншвейгским и 30 ноября в беспорядке отступили в Цвейбрюкен, впрочем, тоже находящийся на немецкой стороне Рейна, пусть и у самой границы. Не будучи, однако, преследуемы, Гош и Пишегрю собрали войска, снова напали на уже не проявлявших активности пруссаков и австрийцев, оттеснили их передовые части и осадили 27 декабря прирейнский город Ландау. Границы Франции по южным Альпам не были пересечены противником в продолжение всего 1793 года – не удивительно, что и его конец не принёс активности союзников. Некоторые неудачи по-прежнему были на фронте борьбы с Испанией, но сам масштаб боевых действий там был таким скромным, что мог представлять собой только сугубо вспомогательный театр военных действий. На море пока ещё не предпринималось никаких серьёзных действий – Революция, тяжёлая сухопутная война, властно расставившая приоритеты, и мятеж Тулона поставили флот Франции на грань краха. Англичане в свою очередь предпочитали резко усиливать количественный и качественный состав морских сил, но к решительным мерам не переходить. Впрочем, Корсика уже была занята британцами, о чём упоминалось в прошлой заметке, да и вообще в случае сколь-либо серьёзной французской угрозы флот Владычицы морей не замедлил бы выйти в море.
Так или иначе, глобально положение имело следующий вид – Антифранцузская коалиция не смогла и близко достигнуть своих целей, при том, что в 1793 году, в отличие от 1792, никто не исходил из перспектив лёгкой прогулки с попутным разгоном черни, приёмом цветов от барышень и городских ключей от депутаций. Все ведущие державы Европы (кроме России) объединились, чтобы разгромить Революционную Францию – и ничего не добились! Хуже того – война всё более явно принимала характер затяжной, некоторые из стран, выступивших без особенного расчёта, теперь понимали, что истребление “якобинской заразы” уж очень дорого обходится без особенной связи при этом с реализацией их собственных национально-политических и экономических интересов. Та же Пруссия в зиму 1793 – 1794 годов подумывала о выходе из войны и заключении мира с Францией – её переубедили британские субсидии. Прусскому руководству казалось, что они повторяют политику Фридриха Великого, тоже бравшего деньги от англичан, но если тот при этом сражался исключительно за себя и свою страну, попутно получая по сходству врагов британское золото, то теперь речь шла, по сути, о простом наёмничестве в масштабах великой державы.
С другой стороны, коалиция была отнюдь не разбита – в некоторых местах её войска и вовсе ещё стояли на земле Франции, в 1794 году союзники вновь планировали наступать и достигнуть таки Парижа. То, что начало происходить в социально-экономической жизни Франции при якобинцах уж очень пугало их… Так что сражения должны были продолжиться. И Франция теперь готова была бросить в их огонь огромную массу солдат. Я ещё раз назову эту цифру - 700 000 только призванных! С 10-х чисел ноября 1793 года они – на фронте – уже обмундированные, вооружённые, прошедшие обучение, не просто ополченцы, а вполне способные драться первые в своём роде бойцы тотальной войны, которых Конвент имел мудрость и совесть не бросать сразу в мясорубку. Об этом уже говорилось в прошлой заметке. Теперь у них было ещё и несколько неактивных зимних месяцев, чтобы познать военную премудрость непосредственно на месте. К решающим боям весны – лета 1794 они будут мало отличаться от большинства солдат-добровольцев. Один этот факт как минимум уравнивал ещё так недавно бывшие почти безнадёжными для Франции шансы.
Но как удалось это сделать? Как удалось дать им всем оружие, мундиры, как удалось просто изъять из экономики столько молодых мужчин в условиях XVIII века и не развалить немедленно государство!? Уже декрет 23 августа говорит нам о том, что одним из главных методов должна была стать реквизиция – ведь и сам призыв часто называли реквизицией людей, или реквизицией патриотов: “Верховые лошади будут реквизироваться для нужд кавалерии, упряжные же лошади, кроме тех, которые будут необходимы для полевых работ, будут взяты в артиллерию и для обозов”. Другой способ – полный учёт и экономия ресурсов: “Боевое огнестрельное оружие будет дано исключительно тем, которые пойдут на фронт. Гарнизоны, которые будут нести службу внутри страны, будут снабжены охотничьими ружьями и холодным оружием”. Исключение было сделано только для Вандеи – и то не полное. По всей стране, а не по отдельным регионам, как ранее, что давало почву для колоссальных спекуляций, был введён общий максимум хлебных цен, но это была уже во многом излишняя мера – почти весь хлеб реализовывался теперь по государственным каналам. В каждом округе страны были созданы ссыпные пункты, куда откупщики и управляющие государственным имуществом должны были свозить централизованно закупаемое по твёрдым ценам и/или реквизируемое зерно, а также и некоторые иные продукты. Всё это – достаточно типичная и знакомая для нас картина. Знакомая по войнам будущих эпох, войнам тотальным, где действуют именно такие механизмы. Всё должно было быть направлено на фронт и на победу!
Любопытно, что именно так это понимали и основные массы французов – гораздо чаще причиной недовольства была не необходимость самому отправляться сражаться, а то, что от этого долга находил ту или другую возможность увильнуть кто-то ещё. Ещё в первое время войны появилось такое понятие как “мускадены” – молодые люди вполне призывного возрасте не обременённые ни семьёй, ни делом, но зато обильно надушенные (а духи делались на базе мускуса) и изысканно одетые. Часто это были дети аристократов и эмигрантов. С течением времени, впрочем, явление уклонизма стало шириться, а главным словом, обозначающим его, стало меткое словечко “окопавшиеся”. Декрет Конвента от 23 августа приказывал всем государственным служащим оставаться на своих местах – что было верно, иначе от системы власти в стране, и так шаткой, не осталось бы ничего. Но этим немедленно стали пользоваться. Про случай и пример священнослужителей я уже рассказывал в прошлой заметке, но помимо них были те, кто, безусловно, должен был считаться государственным служащим – особенно часто практиковалась более или менее фиктивная запись добровольцем с последующей службой в тылу в неимоверно разросшемся интендантстве. Параллельно с этим всё более осложнялся вопрос о продовольствии, города боялись перспективы голода. В департаменте Марны комиссары Эли Лакост и Пейсар решили, что “каждый земледелец имеет право оставить себе при мобилизации по одному работнику на соху”. Совет департамента сделал к этому постановлению благоразумное замечание, что “ни в коем случае это постановление не должно распространяться на молодых людей, которые до того времени не были замечены в занятиях земледелием”. Спустя некоторое время схожие решения были приняты по всей стране. И даже в таком виде они… вызвали серьёзное недовольство (на грани бунта) самих крестьян! Идти должны все, никаких исключений! Они заявляли, что не отправятся на фронт, если эта привилегия не будет уничтожена! Часто они добивались своего, тем более, что окончательное решение почти всегда оставалось за комиссаром – именно люди, а не установления, определяли облик этой первой в истории тотальной мобилизации. В некоторых департаментах они были сравнительно либеральны, а в некоторых забирали почти всех подчистую, как, например, в департаменте Гард, где комиссары Пультье и Ровер объявили о мерах, которые ими будут применяться против уклоняющихся: “Уклоняющиеся будут заключены в тюрьму, и если через 4 дня после их ареста они не заявят о своём желании отправиться в действующую армию, то их имена будут внесены в список эмигрантов, и с ними будет поступлено как с таковыми (а это значит как минимум конфискацию всего имущества!)”.
И даже такие люди и меры не могли решить все разом. В случае постановления об оставлении одного работника на соху несмотря на все предосторожности сплошь и рядом возникали ситуации, когда молодые щёголи открывали в себе пристрастие к земле. Так, принц Роган-Рошфор, племянник кардинала Рогана, превратился в земледельца Жана Гетнока, переодетого и с поддельным бумагами, которого ещё нескоро накрыла полиция. Существовали и иные хитрости, одну из которых разоблачил депутат Лежандр:
Существует много граждан из первого набора, которые пожелали служить в кавалерии, но по прибытии в эскадроны оказались слишком малорослыми или неумелыми для службы там. Мне представляется, что теперь они должны быть возвращены к другим видам службы.
В конечном счете, относительно кавалерии, флота, интендантства и иных способов уклонения от действительной службы был принят особый декрет Конвента, неукоснительно соблюдавшийся, пока у власти находился Комитет общественного спасения – власть тотальной войны, ну а после были уже другие люди и другая ситуация.
Важнейшей задачей на этом этапе стало постепенное сливание воедино добровольческих и старых линейных полков. Существование армии внутри армии (причём неясно, какая в какой) составляло, очевидно, массу трудностей. Различный оклад, правовой статус, несовпадающий офицерский корпус (добровольцы никогда не пошли бы по своей воле на назначение себе командира без согласия, кадровики и слышать не желали о “майорах” и “полковниках”, избранных на сходке), даже разная униформа с синими штанами у одних и белыми у других, что дало обиходное название для различения – синештанники и белоштанники. У добровольцев сперва вовсе не было своего тыла и интендантской службы, затем напротив неясность в этом вопросе позволила безудержно раздуть их на радость “окопавшимся”. Две армии ревновали друг друга до кровавых драк и плохо взаимодействовали на поле боя. Но самым важным было даже не это – после введения призыва различия стали стремительно делаться несущественными. Для начала во многом бессмысленным стало само понятие добровольца – подавляющее большинство из них по новому декрету в любом случае должно бы было служить. При этом в соединениях мобилизованных определённо требовалось единоначалие, а не выборность – иначе у них, далеко не всегда обладавших революционным духом первых волонтёров, всё могло кончиться очень плохо в первом же бою. А уж трёх разных армий Франция никак не могла потянуть! Первый решительный шаг был сделан сразу по переходу власти в руки якобинцев – Старой армии и добровольцам были даны общая форма, жалованье и устав.
Но это не сняло проблем. Ещё одной был банальный управленческий хаос – добровольческие формирования плохо превращались в цельные боевые соединения, а старые полки раздёргивались по разным частям фронта и даже страны с целью дать хоть немного опыта и дисциплины. В конечном счете, вопрос об объединении назрел – уже после принятия документа один из лидеров якобинского конвента Сен-Жюст сказал: “Единство Республики требует единства армии. Революция не делается наполовину!”. Той самой зимой 1793 – 1794 в период затишья произошёл процесс, который французская историческая наука именует “амальгамой”, но я скорее сравнил бы его с армированием. Были созданы так называемые полубригады из одного батальона из состава полков Старой армии и двух батальонов из состава новых полков. Низшим подразделением в полубригаде являлась рота, состоявшая из 65 — 90 человек личного состава. Девять таких рот, две из которых фузилёрные и одна гренадерская, составляли батальон в полубригаде. Три батальона образовывали саму полубригаду. В состав полубригады, что немаловажно, включалась батарея из 4 — 6 орудий. Всего в полубригаде было 2 700 человек личного состава. Таких полубригад линейной пехоты было создано 196. Отсюда легко можно вычислить, что наличный состав полевой армии Республики – не считая кавалерии, оставшейся самостоятельной части артиллерии и тыловиков, было примерно 530 000 человек. Полк как единица армии Франции был упразднён.
В мотивировке своего декрета Конвент фактически приравнивал линейных солдат к добровольцам, говоря об этом так:
…Наступило время вырвать с корнем все остатки старого режима. Между защитниками Родины не должно существовать никаких различий, кроме тех, которые требует общее благо. Первым актом признательности, достойной представителей народа, достойной наших храбрых линейных войск, должно быть признание их национальными добровольцами: они должны быть соединены со своими братьями по оружию и составлять с ними единую силу против врагов Родины.
Казалось бы, всё ясно. В реальности – не совсем. Главным вопросом была выборность командиров – истинный камень преткновения, между старыми солдатами, которые не могли на это согласиться, и новыми, которые не могли и не желали от этого отказываться. Конвент решил эту проблему чрезвычайно умело – выборность была вроде как, сохранена, но в сути своей сильно изменилась, в том числе и для бывших добровольцев. Итак, прежние линейцы тоже получают возможность избирать своих офицеров, но 1/3 мест гарантируется старым командирам, добровольцы вообще не смогут повлиять на выбор офицеров в старых частях, так как батальон становится самостоятельной и отдельной курией, избирая офицеров только для себя, но, впрочем, в том числе и из состава другого батальона, что способствовало их постепенному смешиванию. Однако и это было не самым главным. Очень скоро система приобрела следующий завершённый вид: сами выборы происходят не в любой момент, тем более не перед сражением, а тогда, когда появляется вакантное место – по болезни, гибели или отставке действующего офицера. Главное же – кандидатами обязательно должны быть только офицеры, стоящие одним чином ниже того, который подлежит избранию. Сержанты избирались из среды капралов, подпоручики – из унтер-офицеров и т.д. Больше того, солдаты-избиратели имели теперь возможность лишь определить список из трёх кандидатов, получивших наибольшее число голосов, но утвердить победителя мог лишь офицер в том же чине, на который происходило избрание. Новой армии тотальной мобилизации было нужно ввести строгое единоначалие, не подорвав революционного духа – это было сделано блестяще! Наконец, в реальном боевом построении по отдельному декрету перемешивание доходило до уровня рот, где в каждой должно было иметься 20 старых солдат и 40 новых. Из двух армий с их сложностями выросла одна, унаследовавшая сильные стороны обеих!
Следует сказать, конечно, и о вооружении – на 1789 год во всех подразделениях армии и на всех складах и в гарнизонах Франция имела 700 000 ружей. Три королевских оружейных завода – в Мобеже, Шарлевилле и Сент-Этьене, работавшие на сухопутную армию, могли легко, не увеличивая норм для рабочих, производить 40 000 ружей в год. В реальности в 1790 году аристократия и старые кадры во главе с королём уже начали саботировать их выпуск – 12 июня 1790 года в позднее обнаруженном тайном циркуляре военный министр Лагур-дю-Пен просил директора одного из заводов сдать только половину незадолго до того поступившего заказа на 10 000 ружей. Их стараниями и общей бесхозяйственностью страна получила в 1791 году жалких 7 888 ружей! Были заказаны ружья за границей – в Льеже и Бирмингеме, т. е. во владениях Австрии и Англии соответственно! 300 000 ружей, партиями по 15 000 в месяц так и не успели прибыть до начала войны. Вплоть до лета 1792 года дело ограничивалось спорадическими закупками для Национальной гвардии по преимуществу малых партий на местных заводах, а так же реквизициями всего оружия – как стрелкового, так и холодного у дворян. Потенциальные нацгвардейцы, а после добровольцы часто отказывались от службы и уходили в возмущении, справедливо замечая, что нет никакого смысла в солдатах без оружия – “Дайте нам оружие – и мы останемся!”. 16 июня 1792 был принят декрет, запрещавший вывоз оружия из страны. С 1 августа 1792 года по предложению Карно все коммуны приступили к кустарному производству пик – мера отчаяния, но были и другие. Так были сформированы специальные бригады оружейных мастеров, которые переезжали из города в город и занимались починкой всех найденных ружей. В качестве ружейного заработал завод в Мулене. 9 сентября 1793 года был даже издан декрет о реквизиции из портов тех скверных ружей, которые купцы вывозили в Африку, чтобы выменивать на огнестрел чёрное дерево и слоновую кость! Всё это были лишь полумеры, но они худо-бедно позволяли справляться с положением… ровно до декрета о всеобщей мобилизации!
23 августа 1793 Франции внезапно потребовалось сразу 500 000 ружей и 6 000 пушек, причём срочно!!! При этом заграничные поставки были невозможны, внутренние трудовые ресурсы утрачены или в пользу фронта, или в пользу борьбы за продовольствие – вдобавок к проблемам, порождённым мобилизацией, в 1793 году разразилась бедственная засуха. И всё же Комитет общественного спасения и персонально Карно, Робер Ленде и Приер справятся с этой немыслимой казалось-бы, для того века и обстановки задачей!
В департаментах Верхней Соны, Верхней Марны, Дуба, Алье и Ньевр был реквизированы все кузницы! В Париже, Амбуазе и Сунне немедленно созданы сталелитейные заводы! Появился официальный государственный заказ на селитру для порохового производства. Бронзу колоколов, подобно нашему Петру, отдали на литьё пушек. Комиссары Конвента на местах получили широкие полномочия для закупки необходимых материалов, для организации кузниц и мастерских, литейных, причём с опорой на местный опыт импровизаций нацгвардейцев. Работа закипела! Едва не из ничего в Революционной Франции возник мощный сектор государственной военной промышленности! Самые крупные заводы Комитет общественного спасения решил устроить (буквально создать с нуля) в Париже – центре Республики и Революции, под своим непосредственным наблюдением.
Через несколько дней, - объявил в своей речи депутат Барер 23 августа – в день декрета о мобилизации, - Париж будет иметь в своих стенах огромный оружейный завод. Хранитель всех искусств, этот город обладает огромными ресурсами, которые будут использованы Комитетом общественного спасения, призвавшим на помощь верных, способных и деятельных патриотов. Старорежимный Париж продавал дурацкие предметы моды, многочисленные безделушки, яркие тряпки и мебель для всей Франции и части Европы. Республиканский Париж, продолжая оставаться центром изящных искусств, станет также арсеналом Франции!
Думается, что всякий уважающий себя любитель военной истории был наградить такую речь аплодисментами!
И это были не пустые слова: 258 кузниц под открытым небом ковали железо! 140 – на площади Инвалидов, 54 – в Люксембургском саду и 64 – на площади Согласия. Национализированные монастыри были превращены в оружейные заводы. Оружейники из Мобежа устроились в Шартрезском монастыре, “и это помещение, - говорит Карно, - в котором раньше царствовали тоска и печаль, наполнилось стуком молотков и представляло яркую картину полезной активности” – не знаю, как кто, но я бы похлопал и тут. Под склады и мастерские передавались особняки эмигрантов – в доме эмигранта Мопу был устроен склад железа и стали, дом эмигранта Эсклиньяка отошёл под склад машин, в подвалах Сен-Жерменского аббатства был устроен большой склад древесного угля. Но этого было мало – и тогда Комитет общественного спасения пригласил всех архитекторов, числившихся в списках якобинцев (т. е. это, по сути, первый партийный призыв в истории), а так же членов Коммуны, выступивших 10 августа, и распределил среди них всю территорию Парижа по секторам. Делегатам от рабочих было поручено столковаться с инженерами и архитекторами для лучшего использования помещений, которые будут сочтены подходящими под мастерские. Были переписаны и вызваны в Париж и другие города все рабочие-металлисты, часовщики были определены к изготовлению мелких деталей ружей, были организованы даже командировки для обучения небольшого числа опытных рабочих из Парижа на оружейный завод в Шарлевилль, чтобы они, вернувшись, могли учить остальных. Одним словом, были приняты все меры, чтобы довести выпуск ружей до 1000… в день! Это после 7 888 за весь 1791 год! 3 ноября 1793 года депутация от парижского оружейного завода представила Конвенту свою первую продукцию. А уже скоро только Парижский завод довёл свое производство до 700 ружей в сутки!
Мало того, произошло нечто ещё более интересное: Конвент и Комитет обратились к наиболее выдающимся учёным Франции своего времени – химикам, таким как Бертолле, Монж, Вандермонд, Газенфратц для помощи и руководства разворачивающимися работами. В кратчайшие сроки были составлены практические руководства по производству разных сортов стали для мастеров. Устаревшие методы отливки, занимавшие много времени, Монж заменил на более совершенные ускоренные, требующие новых машин… которые уже были установлены в помещениях Парижского завода! Но и это – не всё – под покровом строгой тайны в Медоне было отведено большое поле, которое было взято под специальную охрану, для испытаний новых изобретений и усовершенствований: новых сортов пороха, гранат, аэростатов (которые скоро, впервые в истории себя проявят) и других. Фактически появилась – опять же нигде прежде небывалая специализированная отрасль военной инженерии и разработок, спайка науки с военной промышленностью! Что это, если не тотальная война!? Есть ли у кого-нибудь ещё вопросы, как и почему побеждала Революционная Франция!?
Усилиями Комитета общественного спасения, особенно таких его членов, как Карно, Сен-Жюст, Приер была создана высокоэффективная для своей эпохи военная машина, опередившая любую другую на планете. Не только сами войска, с их полубригадами, не только огромная мобилизованная армия числом более чем в миллион, но и тыл, производство, даже наука. Пауза зимы 1793 – 1794 года заканчивалась, противники вновь готовились сойтись, но теперь перед союзниками была уже другая Франция – не полуразвороченная и беспомощная, а страна-победительница, армии которой вот-вот станут наводнять собой Европу. Теперь остаётся только сказать, кто и как осуществил то, что глобальные перемены сделали уже неизбежным.