Уже из предыдущей главы, а я ещё не писал о Вандейском мятеже (но скоро это восполню), вполне можно понять в сколь тяжёлой ситуации была Франция летом 1793 года. И вот здесь необходимо сказать с уверенностью – иди речь о прежней Франции Старого порядка – она бы не выстояла. Но уже за те несколько лет, что прошли с момента революции (а она ещё и отнюдь не сразу стала активно заниматься военными вопросами, так что реально за ещё меньший срок) вооружённые силы Республики кардинально изменились и усилились. Выше уже говорилось о колоннах, рассыпном строе и их сочетании, как тактической основе для операций Революционной армии. Теперь нужно заострить внимание на вопросах формирования, развертывания и руководства вооружёнными силами. Ранее уже указывалась следующая цифра – на июль 1791 года численность всех подразделений и кавалерии и пехоты насчитывала не более 133 000 человек. Причём количество офицеров было явно недостаточным даже для этих сил. От 133 000 и будем отсчитывать дальнейшие перемены.
Во-первых, ранее так же уже писалось, что к 1790-му году численность Нацгвардии достигала почти 300 000 человек. Писалось, впрочем, и о её достаточно низких боевых качествах, проблемах с личным составом и вооружением. С началом войны в 1791 году Нацгвардия не была целиком и полностью отправлена в бой (и едва ли могла быть), но на её базе началось формирование добровольческих подразделений. И уже здесь мы можем увидеть очень любопытную особенность (которая в определённой мере проявится и у нас в ходе Гражданской): основная организационная работа лежала на плечах не центральной власти – руководившее тогда Францией Учредительное собрание и приказа то такого в полном смысле слова не отдавало – скорее призыв-пожелание, а на руководстве местном – недавно созданных департаментов, а в большей мере и более низкого уровня. Формирование Нацгвардии и добровольцев на её основе – дело муниципалитетов и далее – префектур. Это не была мобилизация в современном её понимании. Добровольный характер и местные особенности приводили к колоссальной разнице в результатах и методах: в близких к границе районах жители собирались под бой в набат церковных колоколов, в отдалённых – неспешно и осторожно. В одних – более бедных, или опять же близких к границе, в добровольцы записывались все от мала до велика: так в департаменте Мёрт и Мозель принимались даже 15 летние мальчишки и 65 летние старики, барабанщики зачастую были вовсе детьми – вплоть до 12 лет включительно, причём некоторых приводили их же отцы, записывавшиеся в те же подразделения. В более состоятельных и отстоящих от границы регионах всё происходило с меньшим энтузиазмом, но большей организацией: в департаменте Марны, например, располагавшемся недалеко от столицы, из 1766 добровольцев было лишь 108 человек старше 30 лет и лишь немного моложе 18, добровольцам, имеющим жену и детей, было предписано оставаться дома. Муниципалитеты и назначаемые ими комиссары (обычно из отставных офицеров) даже организовывали медицинскую проверку добровольцев, подавляющее большинство которых, очевидно, проходили пусть и самое примитивное медобследование впервые в жизни.
В первый момент предполагалось, что добровольцы должны сами оплачивать свою экипировку – Учредительное собрание рассчитывало, что в их составе будут преобладать сравнительно состоятельные активные граждане, которые, вроде бы, должны были обладать большей сознательностью. В реальности добровольцы в массе своей были бедняками. Из 579 добровольцев, записавшихся в городе Марселе, 550 были рабочими. На первых занятиях вместо ружей упражнялись с палками. Порой снаряжение закупалось на добровольные взносы и пожертвования – с одной стороны тех, кто искренне не мог просто смотреть как он сам – обмундированный и, в конце концов, обутый, идёт в одном строю с босяками, вооруженными вилами, а с другой – теми, кто откупался таким способом от собственного прямого участия в военных действиях.
Но всё же основную роль на себя быстро взяли местные власти – по декрету Учредительного собрания от 4 сентября 1791 года им было разрешено снабжать бедных добровольцев всем необходимым, удерживая на покрытие расходов по экипировке часть их жалованиях (в реальности порой удавалось изыскивать и иные фонды, не требующие этого). А спустя год, наконец, пришло время для централизации в этом вопросе – с 4 сентября 1792 государство стало само экипировать добровольцев, удерживая за это 3 су из 15 их ежедневного жалования вплоть до возмещения затрат.
Преимущественно местный характер формирования налагал огромные и важнейшие отпечатки на всё дело добровольчества. Во-первых, руководству муниципалитета было выгодно добиваться большого количества добровольцев – это резко улучшало его положение в отношениях с Центром. Во-вторых, руководству муниципалитета зачастую было если не выгодно, то неизбежно необходимо поддерживать сформированные части в сносном состоянии – ведь это были их же земляки, которые, вернувшись с фронта сами, или их оставшиеся родственники принимали наиболее активное участие в местных выборах. Нередко муниципалитеты и коммуны устраивали для своих добровольцев праздничные проводы и торжественное бесплатное застолье.
Но самым главным было, конечно, не это – землячество и близость давали первую и сразу мощную спайку добровольцам, причём на всех уровнях. В одном подразделении бок о бок могли служить отец и сын, братья, дядья и племянники, очень часто – жители одной деревни. И пусть в первый момент Учредительное собрание предписывало не объединять вместе свыше 24 односельчан вместе – из опасения, что при военной неудаче населённый пункт может резко обезлюдеть – это требование сразу и повсеместно стало игнорироваться, а позднее и вовсе было отменено. Центральная власть оценила эту сплочённость своих, как на фронте, так и в тылу. В такой ситуации гораздо труднее становилось проявлять малодушие – это означало закрыть для себя путь назад в собственные родные места, ведь наверняка кто-нибудь да остался бы в живых и опознал труса. Солдат сразу привыкал быть не просто сам за себя, а частью боевого коллектива, что было куда легче, когда в боевой обращался в недавнем прошлом единый трудовой, или соседский. Это же порождало и гораздо большее взаимное доверие и слаженность.
Были, конечно, и недостатки – соперничество и неприязнь между разными подразделениями, берущая корни в региональных противоречиях, но общий революционный энтузиазм часто сводил её на нет. Вообще это – часть большого и давнего вопроса о том, как лучше формировать войска: по территориальному принципу с сохранением и даже культивацией местных традиций и духа земляческой общности, или намеренно их перемешивать? Практика показывает, что в этнически разнородных странах, где налицо конфликты между народами, территориальный принцип может привести к катастрофе (отличным примером может послужить история хорватских соединений армии Югославии в 1941 году), но в более гомогенных порой даёт неплохую отдачу. Другой характерной чертой добровольчества было то, что идя на фронт, подчиняясь армейским командующим, организационно они оставались частью Нацгвардии со всеми вытекающими, включая выборность командиров. О сильных и слабых сторонах этого подхода уже несколько раз говорилось в предшествующих частях, но теперь стоит обратить внимание ещё и на то, что командир, опять же, был, как правило, земляком и откровенные пустобрёхи и дураки были односельчанам хорошо известны.
Добровольцы объединялись в роты по 50 человек в каждой, не учитывая выборного командного состава, которые в свою очередь, составляли батальоны 10-ротного состава. Таким образом, батальон состоял примерно из 520 – 530 человек. Всего было сформировано 169 волонтёрских батальона, т. е. это суммарно без малого 90 000 человек бойцов. Если мы вспомним численность армии на 1791 год – 133 000 человек, то можно будет понять, какую большую роль добровольческий компонент играл уже в кампаниях 1791 – 1792 года. И это же даёт нам примерную суммарную численность армии Франции на всех фронтах – 223 000 бойцов. Не так мало, но и не так много – сходные по численности силы Франция собирала, например, в Семилетку, с краткого рассказа о которой мы в своё время начали. Читавшие помнят, что успехи французов были крайне скромны.
Ещё одной характерной чертой добровольчества, которая долгое время привлекала туда людей и выдвигала его на первый план по сравнению с регулярной армией, была куда как более мягкая дисциплина. Выборные командиры не могли проявлять слишком большого рвения в деле наказаний, если не хотели лишиться своего места. Да и каких наказаний? Телесные наказания были отменены и если в армии этим запретом порой пренебрегали, то в Национальной гвардии и среди добровольцев они быстро стали просто немыслимыми. Контракт, который подписывал доброволец, предполагал несравненно меньший срок службы, чем армейский – всего 1 год. Конечно, его можно было и продлить, что многие и делали, но, в общем, добровольцу было достаточно предупредить командира о своём желании вернуться домой за два месяца до истечения года службы – и по прошествии их он мог быть свободен. Мало того, существовала ещё и возможность получать отпуска – для этого было довольно сообщить об этом в свой муниципалитет или окружное управление, которые должны были найти тебе сменщика. Так что цифры численности, приведённые мною выше, во многом условны – в каждый конкретный момент в армии было несколько менее 90 000 добровольцев, но реально через добровольчество прошло куда как более народу. Но самым смаком, настоящей вишенкой на торте можно считать вопрос о самовольных отлучках из части и даже побегах, а главное – наказаниях за это. Декрет от 28 декабря 1791 года постановлял:
Всякий национальный гвардеец, который оставит свой батальон без надлежащего разрешения (а как легко было получить это разрешение, надеюсь, уже ясно), будет лишен в продолжение 10 лет прав активного гражданина и чести служить в рядах Национальной гвардии и регулярной армии в течение того же срока. Кроме того, властью прокурора коммуны он будет присуждён вернуть стране все издержки, которые она сделала на его экипирование.
И всё!
На практике это означало, что единственным человеком, который занимался дезертирствами и самоволками был вообще не военный, а гражданский чин – прокурор коммуны, который мог в течение очень и очень долгого времени в принципе не знать о том, что где то на фронте доброволец из его префектуры пропал без вести, во вторых этот пропавший вполне мог быть и убит, а руководству префектуры, конечно, было выгодно занижать число беглецов, наконец, с прокурором вполне можно было договориться – были бы деньги. Всё это приводило к тому, что вопрос численности добровольческих подразделений - сложнейший. Из-за этого зачастую очень нелегко назвать точную численность французов в той или иной битве – если командующий не считал необходимым установить её перед сражением (или не успевал этого сделать), то разброс в цифрах измеряется несколькими тысячами. Крестьяне-добровольцы могли, например, без зазрения совести покинуть армию для тех или иных сезонных сельхозработ, особенно по сбору урожая, а после вернуться. Следствием этого безобразия было то, что французские силы удивительно легко “сдувались” и “надувались” в зависимости от обстоятельств. Любопытно, что добровольцы, очень ценившие возможность самоволок, резко теряли в энтузиазме по мере удаления от границ Франции – при вторжении Дюмурье в Нидерланды многие добровольцы были очень недовольны тем… что им слишком далеко было дезертировать до дома! Не менее сильно действовали также факторы морали и успехов или неудач на фронтах. Стоило французам потерпеть тяжёлое поражение под Неервинденом, а затем начать отступать (и это в сочетании с изменой Дюмурье), как армия стала стремительно худеть – солдаты разбегались, и при отсутствии заградотрядов или чего-нибудь в таком духе никто не был в силах им помешать. Не могли этого сделать и выполненные в красивом, отсылающем к античным образцам, стиле, но малопонятные массам призывы Конвента, вроде такого: “Граждане-солдаты, закон разрешает вам уйти из армии, но крик Родины запрещает вам это сделать. Оставил ли Брут свой пост, когда Порсенна был у ворот Рима?” и тому подобное. Но еще более поразительно другое – привлекаемые стабильными 15 су в день, патриотическими побуждениями и возможностью выбиться в офицеры на выборах, дезертиры очень часто – и без всяких последствий - сбегались обратно! Так, когда в 1793 году боевые действия вернулись на территорию Франции, и Отечество вновь оказалось в опасности, множество самовольщиков и пропавших вернулись в войска. Удивительно большое количество солдат смогло просочиться назад из Бельгии – в некотором роде эта рассредоточенность даже помешала их разгромить!
Стоит вспомнить ещё и то, что Национальная гвардия начинает играть роль подготовленного (пусть и минимально) пополнения для Старой - регулярной армии. В приграничных департаментах военачальники получили власть требовать от Национальной гвардии сил на пополнение взамен потерянных. Практически здесь сразу столкнулись две тенденции – генералы требовали не просто пополнений, а подкреплений и приращения своих сил, а массы нацгвардецев делали всё, чтобы не попасть в регулярную армию с её дисциплиной, невыборными офицерами и всем остальным. Причем если одни скрывались, то другие инициативно приступали к формированию добровольческих подразделений. Фактически после первой кампании по организации добровольцев, которая дала пресловутые 169 батальонов, было ещё несколько волн разного масштаба, которые то перекрывали потери и тогда армия прирастала, то нет – и тогда она сокращалась. 10 февраля 1792 декретом были отменены ограничения по росту добровольцев, 24 июля 1792 декрет понизил официальный возраст приёма с 18 до 16 лет. И всё же тех сил, которые удавалось набрать таким образом, было явно недостаточно перед лицом вторжения коалиции. В описании военных действий мы остановились на конце июля 1793 года – времени совершенно критическом: 12 июля капитулировала крепость Конде, 23 июля в разных концах, но со грозным общим смыслом для Франции сдались Валансьен и Майнц, англо-голландские корпуса подступили к Дюнкерку, пруссаки взяли контроль над немецким берегом Рейна, а австрийцы уже всё более явно нацеливались на Париж. Несколько ещё не сдавшихся северных крепостей – Камбре, Кенуа, Ландреси, оказались фактически обойденными, отрезанными и уже бесполезными для обороны.
Но самым страшным было то, что даже не действия врага были самым худшим из испытаний – именно в это время французская революция ближе всего подошла к гражданской войне. Вандея! Для начала имеет смысл уточнить для читателя где это. Я специально добавляю соответствующие карты, но если описывать словами, то лучше будет это сделать так: всякий уважающий себя любитель военной истории обязан знать, где находится Нормандия. К западу от неё наиболее сильно вдаваясь в океан, расположена Бретань. К югу от Бретани сразу за рекой Луарой и расположена Вандея. Сейчас это департамент, тогда официально тоже, но в реальности область Вандейского восстания была шире, охватывая существенную часть прежнего исторического региона Франции Пуату. И у него есть несколько важных особенностей.
На самом юге этой области расположена Ла-Рошель – да-да, та самая, которая у Дюма, в осаде которой поучаствовали мушкетёры. Тогда город был оплотом протестантов-гугенотов. После его взятия католики, особенно после смерти умного политика Ришелье, взялись за регион всерьёз, так что ко времени Революции Вандея была оплотом самого строгого и ортодоксального католицизма. Во-вторых, что не менее важно, помимо Ла-Рошели крупных городов здесь не было – область было чисто сельской и аграрной. Даже сейчас самый крупный город департамента Вандея - Ла-Рош-сюр-Йон населяет всего 57 000 человек (на 2009 год). Очень интересна история основания этого города – он был специально отстроен по приказу Наполеона в 1804 году – официально с целю восстановления разрушенной при подавлении мятежа Вандеи, а реально – чтобы изменить её социальный состав, создать городской центр управления. Тогда город был рассчитан на 15 000 человек, большую часть которых составили приезжие.
Но в период начала восстания города и городская революционность – буржуазная или санкюлотская в Вандее отсутствовали. С 1630-х годов это был один из медвежьих углов страны, что диктовалось и местностью. По топографическим свойствам Вандея делились на лесную (bocage), болотистую (marais) и равнинную (plaine). Первая часть составляла до 2/3 всей Вандеи и была покрыта множеством перелесков, селений и отдельных хижин, обнесённых, как и поля, живыми изгородями и рвами. Между ними проходили узкие и углублённые дороги, практически непроходимые в дождливое время. Болотистая часть располагалась по побережью океана и хотя была совершенно открытой, но была пересечена множеством мелких озёр глубиной до 2-х метров, соединённых между собой рвами, пробираться между которыми можно было только по тропинкам. Каналы и озера представляли собой пути сообщения на лодках местным жителям, пешеходы передвигались по этому пространству при помощи длинных жердей (ningles), упираясь на которые, перепрыгивали через рвы и канавы. В этой местности владения дворян никогда не бывали крупными, аристократы были не столь отдалены от народа, как в большинстве других мест, иначе говоря, они были мелкопоместными, порой сами работали на земле, проявляли ту же набожность, выступали как организаторы местной общины.
Наконец, с очень и очень давних времён – ещё с классического средневековья регион имел устойчивые связи с Англией, частью владений короны, которой на континенте он был в те времена. Степень британского влияния на выступления в Вандее – вопрос очень спорный. Сами вандейцы и власти страны имели на это очень разный взгляд. Комитет общественного спасения был убеждён и активно продвигал версию о “гадящей англичанке” и предательстве, вандейцы упирали на верность монархии, непримиримость к революционерам, которых нужно непременно победить, а там будем разбираться (а может быть и само всё образуется), что до внешней помощи – ну есть, ну что уж из того… В некоторых аспектах невольно отмечаешь просто поразительное сходство с белыми и красными нашей Гражданки!
Восстание началось 3 марта 1793 года. Причин можно выделить целый комплекс, но самых важных три. Первой нужно отметить ту, которая прямо была связана с темой набора и комплектации армии – в начале 1793 года появился декрет Конвента, который постановил организовать приём 300 000 добровольцев. В самом этом декрете ясно видна вся амбивалентность и неясность политики времён двоевластия жирондистов и монтаньяров: как можно настаивать на определённом количестве добровольцев и точно его определять? Никаких механизмов принудительного набора предусмотрено ещё не было, а потому всё содержание декрета превращалось в благое пожелание, не обеспеченной реально ничем. 300 000 добровольцев из воздуха не возникли, зато возник слух о том, что брать в армию будут силой, который основательно взбудоражил очень далёкую и от фронта и от революционного энтузиазма Вандею. Следующей причиной были, конечно, дела религиозные. Не вдаваясь в подробности, потому как отношения революционных властей и церкви – самостоятельная громадная тема, нужно выделить несколько стадий взаимодействия. При старом порядке церковь была весьма привилегированная и католическая. Революция вроде бы не посягала на неё прямо, но разрушала в реальности её устои. Сперва с небесных высот был сведён монарх – важнейший столп системы ортодоксального религиозного мировоззрения. Затем в Декларации прав человека и гражданина появляется статья 10: “Никто не должен быть беспокоим за свои мнения, хотя бы религиозные, если только обнаружение их не нарушает общественного порядка, установленного Законом”. Католицизм теряет статус господствующей религии. Больше и хуже того – гражданин Франции вполне легально теперь может не верить в бога вообще, или не придавать вопросу его наличия или отсутствия особой важности в своей жизни. Следующий шаг связан с постоянным подчёркиванием революционными органами власти французской суверенности и своей прерогативы – требование для священников присягать государству (тем более потом присягать республике) было встречено многими католическими ортодоксами в штыки, а главное быстро привело к фактическому церковному расколу на неприсягнувших, которые сразу оказывались на полулегальном положении и присягнувших, которые с учётом позиции Римского Папы по французскому вопросу и иных перемен, едва ли могли уже считаться католиками. И снова параллели с нашей Революцией со всеми её церковными изводами и обновленцами… Так или иначе, но к периоду прихода якобинцев к власти противоречия между церковью и государством достигли большой остроты, особенно в таких местах, как Вандея.
Ну а самой главной причиной, конечно, была экономика: выше уже писалось о том, что Революция значила для отношений города и деревни, как взвилась инфляция, как деревня оказалась на бобах и как потом вернула себе всё с процентами. Говорилось и о том, что за спиной у монтаньяров-якобинцев были городские низы – санкюлоты, которые решительно требовали введения максимума цен. Ещё 3 мая под давлением масс, прежде всего парижан, Конвент принял декрет: все владельцы хлеба обязаны заявить об имеющихся у них количествах его, хлеб продавать можно лишь на общественных рынках, в присутствии особых надсмотрщиков, в каждом департаменте устанавливается максимум, выведенный из средней рыночной ценности с 1 января по 1 мая 1793 года. Далее он должен уменьшаться на 1/10 в месяц с 1 июня по 1 сентября. За нарушение закона и порчу хлеба назначается конфискация запасов и смерть. Тонкость для Вандеи здесь в следующем – средняя рыночная цена высчитывалась по департаментам. Считалось, что это позволит более рационально, соизмеряясь с местными условиями, определить её. Но в Вандее не было своего рынка сбыта – крупного города. Хлеб вывозили, чтобы продать, а в самой Вандее он стоил дешево. Фактически из краткого преуспевания крестьяне сразу оказались выброшены на грань разорения. Позднее, уже при якобинцах ошибка будет осознана и 11 сентября появился декрет, устанавливавший единообразный максимум для всей Франции на время до 1 октября 1794 года (14 ливров за квинтал), но для Вандеи было уже поздно.
В марте, впрочем, размах мятежа был ещё невелик - 4 марта 1793 года в городке Шоле молодёжь расправилась с командиром местной Национальной гвардии. Спустя неделю, 10 марта, противники рекрутского набора столкнулись с республиканцами в Машкуле: счёт жертв среди последних пошёл на сотни. 11 марта несколько тысяч крестьян выгнали из местечка Сен-Флоран республиканских чиновников и выбрали себе предводителем некоего Жака Кателино, бывшего торговцем полотном.
Ещё одним аспектом Вандеи был черный передел – покончив с феодальными привилегиями революция не конфисковала земельной собственности, кроме земель эмигрантов и церкви. С другой стороны, пусть восставшие крестьяне и мелкое дворянство скоро поименует себя “Католической королевской армией” ни короля, ни представителей династии из эмиграции, ни, тем более, кардиналов от Папы у них не было, а потому во всём происходящем было много черт обычного крестьянского восстания-жакерии. Крестьяне отбирали имущество “республиканцев-безбожников”, делили по новому землю, сжигали налоговую документацию… Вот что писали, например, конечно же пристрастно, но в целом верно комиссары Конвента Лемалио и Гермер 22 марта 1793 года из департамента Иль и Вилен (несколько севернее Вандеи уже в Бретани):
… Во всех городах дома патриотов (республиканцев) отмечены. Восставшие выкалывают патриотам глаза, вырывают им языки. При своих нападениях они гонят впереди себя пленных патриотов, делая, таким образом, из них прикрытие для себя. Это не простые местные выступления, которые легко подавить. Это – деревня, идущая в боевом порядке, предводительствуемая ловкими начальниками, имеющая кое-какое огнестрельное оружие и боевые припасы, устремившаяся в города для разбоя и погромов. Это – невежество и фанатизм (религиозный), ставшие орудием в руках аристократии, работающие с ней во имя уничтожения городов, которые, благодаря большей просвещённости, являются очагами патриотизма…
В некую активность быстро оказалось вовлечено до 100 000 человек, но и треть из них не вела целенаправленных действий против Республики, а ещё куда менее были объединены в полувоенные формирования и имели оружие. Всё же 15 марта восставшие сумели достигнуть немалого успеха, овладев городом Шоле и захватив до 700 пленных и 4 орудия – в основном за счёт внезапности, решительности и некоторой заторможенности местных республиканских сил. Такой успех способствовал повсеместному усилению восстания. На западе Вандеи отставной морской офицер Франсуа Шаретт с 4 тысячами крестьян взял городишко Парпик, восставшие стали угрожать находящемуся севернее региона Вандеи и уже достаточно крупному и важному городу Нанту.
Памятуя о ситуации на фронтах, нетрудно понять, что регулярных войск и даже более-менее боеспособных сил нацгвардии в регионе не было. Национальная гвардия, разбросанная по стране мелкими отрядами, оказалась не в состоянии поначалу противодействовать волне восставших. Но скоро начальник республиканских войск в южной части Вандеи, генерал Марсе, собрал 3000 человек с 7 орудиями (небольшая часть — регулярные войска из Ла-Рошели, остальные национальная гвардия) и овладел городом Шантони, пользуясь тем, что крестьяне разошлись для обработки полей! Уже одно это хорошо показывает, что такое была Вандея в её начале. Впрочем, скоро крестьяне вернулись и 19 марта выбили Марсе обратно. Вплоть до начала апреля та и другая сторона собирались с силами и налаживали организацию. Разбросанные до этого момента отряды инсургентов вошли в связь между собой, распределились соответственно селениям или приходам и избрали старших и младших командиров (поразительно при этом напоминая республиканских добровольцев).
Получив известия о происшествиях в Вандее, Национальный конвент (напомню, ещё смешанный, а не якобинский) объявил всех участвующих в восстании вне закона, но из-за ужасающего положения на фронтах не имел возможности принять более действенные меры. Конвент распорядился сформировать два корпуса: на западной и южной границах Вандеи (20 тысяч) под командованием генерала Беррюйэ — нацгвардейцы по большей части неопытные и новонабранные, другой корпус, за Луарой, под командованием генерала Канкло, в начале был скорее виртуальным - в его распоряжении было только 4 тысячи регулярных войск, расквартированных для охраны атлантического побережья страны от возможных высадок в Нанте. Согласно плану Беррюйэ республиканские силы были разделены на 5 колонн и в первой половине апреля должны были начать движение в лесистую часть Вандеи и, продвигаясь постепенно вперёд, оттеснить роялистов к морю либо к Луаре. План этот был бы всем хорош, если бы республиканцы имели количественное, либо качественное превосходство, могли действовать с позиции силы, а при их слабости подобное разобщение должно было иметь неминуемым следствием поражение по частям. Первой выдвинулась в юго-западном направлении колонна Буляра (4 тысячи) – 7 апреля. Спустя 2 дня вступили в северо-восточную Вандею остальные колонны: 2-я колонна Кетино (2400 человек) от Брессюира на Лезобье, 3-я колонна Легонье (10 тысяч), в направлении Вигье — Везен — Шоле; 4-я колонна, самого Беррюйэ (3600 человек) — от Сен-Ламбера на Шемилье, а 5-я колонна Говилье (2400 человек) должна была переправиться через Луару и идти к Сен-Флорану. Роялисты, собрали к тому времени до 30 тысяч человек, в состоянии похожем на армию, сосредоточились 9 апреля у Шоле, а отряд Боншана занял Сен-Флоран. 11 апреля их главные силы встретили корпус Беррюйэ и, пользуясь большим численным превосходством, разбили его в тот же день, но зато другие республиканские колонны продолжали двигаться вперёд и совершенно стеснили роялистов, отступивших сначала к Бопрео, а затем к Тифожу. Здесь стало сказываться то, что 30 000 корпус был лишь вершиной айсберга – к роялистам начали стягиваться крестьянские подкрепления, например отряд крестьян под командованием молодого дворянина Анри Ларошжаклена, который позднее станет одним из лидеров Вандеи. Крестьяне появлялись и позади республиканских сил, что при уже описывавшихся особенностях местности и при разобщённости атакующих колонн не могло не привести к катастрофе. С другой стороны там, где местность была благоприятнее, а роялисты по каким либо причинам менее организованы и лишены ярких лидеров, бывших средоточиями боевого духа, республиканские отряды достигали успеха. Энергичное наступление колонны Буляра с юга не могли остановить силы Шаррета. Войска его упали духом. Дружина Шаррета рассеялась, а сам он был вынужден бежать в селение Вьельвин.
К началу мая морское побережье оказалось в руках республиканцев, что было особенно важно ввиду обнаружившейся заинтересованности Англии в судьбе восстания. С другой стороны на северо-востоке Вандеи главная армия роялистов во главе с д’Эльбе (20 тысяч, 12 орудий) овладела Шатильоном, Аржантоном, Бресюиром и Вийе, а затем, окружив отряд Кетино у Туара (5 мая), заставила его сложить оружие, овладев 12 орудиями и 6000 ружей. В это же время к нему присоединился первый человек, которого с натяжкой можно считать представителем заграницы. Луи-Мари де Сальг, маркиз де Лескюр в начале революции бежал из страны, затем тайно вернулся, по видимому именно для агентурной и подрывной работы, был арестован, отправлен вглубь страны и… освобождён вандейцами.
Роялисты двинулись против генерала Шальбо, расположившегося с 10 000 человек в равнинной Вандее. 9 мая они заняли Партене, а 13 мая — Шатеньере, после чего… многие, обремененные добычей, стали расходиться по домам! Несмотря на уменьшение роялистской армии, её предводители Боншан и д’Эльбе, все ещё имея порядка 10 000 человек, сделали 16 мая попытку атаковать отряд республиканцев Шальбо у Фонтенэ. Атака была отбита, и инсургенты отброшены, потеряв при этом около 4 тысяч убитыми и почти всю артиллерию. Неудача не обескуражила вандейцев: вновь собравшись и получив подкрепления, они снова перешли в наступление и у того же Фонтенэ (24 мая) нанесли поражение войскам Шальбо, захватив 40 орудий, большое число ружей, значительное количество боеприпасов и денег. На первый взгляд боевые действия шли в примерно равно режиме, но в целом неподавленное восстание продолжало разрастаться. Мы ещё непременно должны будем вернуться к нему позже, но уже сейчас необходимо помнить о нём, как об одном из важных факторов положения Франции.
Тем временем требование 300 000 новых добровольцев стало принимать совершенно новые организационные черты, которые позволяют нам говорить о первой мобилизации. Ещё 27 февраля 1793 года декрет Конвента постановил, что при сохранении общего принципа добровольности, в том случае, если какая-либо коммуна не давала полагавшегося на её долю количества добровольцев, “граждане должны были безоговорочно восполнить недостающее число, прибегая для этого к тем мерам, которые они по решению большинства сочтут для себя удобными”. Но как раз оговорок в итоге оказалось предостаточно – сам Конвент ограничил набор холостяками или бездетными вдовцами от 18 до 40 лет, а уж на местах изгалялись как могли. Процветало официально разрешённое заместительство, где уже в порядке вещей было, что вместо одного богатого человека шло двое – трое экипированных за его счёт… эпилептиков, инвалидов и полоумных! Префектуры отчитывались о высоких цифрах, богач оставался дома и даже морально чист перед соотечественниками, инвалиды приобретали 15 су в день, которые иначе можно было бы пытаться достать только нищенством – и лишь армия так и не получала солдат, способных драться. Хуже того, на заместительстве вырос целый бизнес – уже вполне здоровые и крепкие люди предлагали себя в заместители за хорошую плату, а после… дезертировали из своего батальона – как это было легко мы уже знаем, и продавались снова… и снова… и снова… Существовало множество способов обойти призыв – ещё бы, ведь он был добровольным!
Под давлением якобинцев, которые в итоге уже сами будут завершать это дело, порядок стал меняться. Оставшееся количество бойцов во многих департаментах избиралось по жребию (примерно как у нас в период действия рекрутской повинности), в других происходило голосование, которое и определяло, сколько людей и кто именно отправятся в войска. Именно эта форма позволила перейти к своего рода хитрости – всё то же общее голосование предоставляло префекту, комиссару Конвента, или местному комиссару, занимавшемуся делами добровольцев, право единолично производить наборы граждан в пределах оговорённых законом условий (18 – 40 лет, без семьи) – и дело резко шло вперёд. Достаточно сказать, что Париж благодаря ей смог быстро сформировать 12 000 корпус, который скоро в полном составе отправится в Вандею. Проблемой было то, что перестроить систему таким образом можно было только с доброй воли жителей, а она далеко не всегда и не везде была такова. Одним словом, призыв – мобилизация 300 000 в реальности 300 000 бойцов не дала, но дала немало, а главное подготовила почву – организационную, психологическую и (об этом будет сказано уже в следующей части) экономическую, для принятия самого важного решения, которое не могло не изменить ход войны – введение во Франции всеобщей воинской повинности!
Но для этого, для того, чтобы собранные “300 000” получили хоть несколько дней военного обучения, получили мундиры и ружья, требовалось время. В прошлой части было сказано, как ценой жизней бойцов и своей покупал его бесплодными атаками Дампьер. Теперь настал черёд нового человека – Жана-Батиста Журдана. Я стараюсь давать краткие биографии выдающихся генералов Революции, но здесь тот случай, когда человек характерен тем, что её у него, можно сказать, не было. Журдан был первым командующим недворянского происхождения – и это было безусловным, если не главным его достоинством с точки зрения Конвента. Сын врача, он начал в 1778 году службу простым солдатом, им же попал на Американскую войну за независимость, но отличиться там не успел – тяжело заболел и уволился из армии по возвращению во Францию. С началом революции стал одним из организаторов национальной гвардии в своём родном Лиможе и сделался её капитаном.
В 1791 году он уже стал подполковником и командиром 2-го батальона волонтёров департамента Вьенна, а ещё до Жемаппа стал полковником и командиром бригады – пример фантастически стремительной революционной карьеры. Уже это было огромным авансом на будущее для простого солдата, но не концом. К августу 1793 он – дивизионный генерал (высшее звание в революционной армии), командующий главной – Северной армией – это в 31 год! Назначая его Конвент во многом бил пальцем в небо. Но не прогадал!
Строго говоря, до Журдана и как-бы параллельно с ним общее командование над армиями, прикрывающими французскую северную границу, принял после отзыва и казни Кюстина генерал Гушар. 7 августа французы во главе с ним без боя были вытеснены из древнего лагеря Цезаря и бежали до Авена, где Гушар с трудом собрал их. И здесь медлительность австрийцев в движении на Париж и откидывание основных сил французов на фланг внезапно оказались благом - Гушар и Журдан быстро двинулись на выручку Дюнкерка, как мы помним осаждённого герцогом Йоркским. Герцог был вторым сыном короля Англии Георга III и, хотя он вроде как учился военному делу у самого Фридриха Великого во время своего пребывания при его дворе в возрасте 16 (можно догадаться, что это было за обучение и как на него реально смотрел ставший ещё и довольно саркастичным с возрастом Старый Фриц), на деле этим его военные заслуги и ограничивались.
Под его началом имелось 36 000, но из осторожности 16 000 корпус генерала Фрейтага остался на защите фланга. Французов он не задержал, будучи вынужден после демонстрации их превосходящих сил отойти от реки Изер, но армия оказалась разделена. Герцог, одновременно вынужденный отражать активную вылазку из города, оказался перед лицом необходимости экстренно спасать тех, кто вроде бы его прикрывал. Едва ли Фридрих был бы доволен. Решимости и быстроты, чтобы снять на время осаду, разгромить французов, а затем вернуться у него не хватило. В итоге подкрепления Фрейтагу стали идти разрозненно, разновременно, неорганизованно и всё равно недостаточно. Генерал Вальмоден (заменивший раненого Фрейтага) с 9 тысячной армией, пользуясь пересеченной местностью, целый день 7 сентября удерживал значительно превосходящего в силах противника – французов было до 40 000. В итоге силы союзников возрастут до 24 000, но этого всё равно будет мало для успеха. Французы продолжали решительно бить. Голландцы показали низкую боеспособность, британцы – неготовность к операциям на континенте – солдатам постоянно чего-то не хватало. В итоге 7 сентября, после 3-х дневного сражения при Гондешоте, герцог Йоркский был вынужден снять осаду. Тыл его был не обеспечен, генерал Вальмоден продолжал отходить, а потому герцог, боявшийся, что это лишит осадный корпус безопасного пути отступления, придал ему такую скорость, что бросил в спешке почти весь свой осадный парк. Потери союзников составили 4 000 человек, французов – 3 000, что с учётом качества этих на половину свеженабранных войск следует признать очень хорошим результатом. Но важнее всего был момент стратегический: был спасён Дюнкерк – британцы не получили крупного порта на противоположном берегу Канала для снабжения своих операций, глобально происшедшим был обнажен правый фланг союзников, что тотчас же восстановило дела французов. Пусть от англо-голландцев ещё что-то осталось - 11 сентября французы безуспешно атаковали Иперн, уже 13 сентября остатки голландцев были разбиты при Менене. Нет, это не был решающий переворот в ходе войны, это даже не было вторым Вальми – интервенты оставались на территории страны и оставались прочно, главные, наиболее сильные армии союзников – австрийская и прусская вообще не были затронуты этим поражением. Но было выиграно время! Австрийцы стали собираться на Париж ещё медленнее, ещё осторожнее, отвлекаясь для защиты фланга. И этого времени Комитету национального спасения, в самом деле, хватило для тех радикальных перемен, которые спасут Францию и Революцию. Но об этом – в следующих главах…