ДРУНИНА – СТАРШИНОВ
Но всем знаменитостям она предпочла начинающего Николая Старшинова, своего однокурсника и тоже фронтовика, комиссованного по ранению. Вскоре они поженились.
Впрочем, фронтовиков на курсе было много, а с Николаем Юлию сближало еще и то, что оба они были москвичами и в детстве ходили в одну художественную студию, и даже любимый спектакль в театре юного зрителя у них оказался общий – «Том Кэнти». Старшинов вспоминает: «Она была измучена войной – полуголодным существованием, была бледна, худа и очень красива. Я тоже был достаточно заморенным. Но настроение у нас было высоким – предпобедным…».Общее настроение и почти абсолютное взаимопонимание в первые годы совместной жизни – супружество Друниной и Старшинова поначалу было счастливым, несмотря на все бедствия. Они оба были инвалидами и оба были поэтами, и жили не просто бедно, а как пишет Старшинов, «сверхбедно», они были самыми бедными во всей огромной коммуналке! Все время болели – по очереди, то он, то она. Но все равно были счастливы.
В 1946 году у них родилась дочка Лена. Во младенчестве она тоже много болела, и Друнина очень переживала, боясь, что это из-за нее, из-за ее многочисленных хворей малышка получилась такой хрупкой. Но потом девочка выправилась, стала здоровой и бойкой.
Несмотря на то, что в это время из эвакуации вернулась ее мать, отношения у них были по-прежнему сложные. Мать и дочь совершенно не понимали друг друга. Будто с разных планет. Поэтому самым близким человеком для Юлии стал Старшинов.
Из-за замужества и рождения дочери Юлия пропустила несколько лет учебы в институте и закончила его только в 1952 году. Стихов в тот период не писала. Молодая семья ютилась в маленькой комнатке, в общей квартире, жили сверхбедно, впроголодь.
В начале 1945 года в журнале «Знамя» была напечатана подборка стихов Друниной, в 1948 году — стихи «В солдатской шинели».
Об истории появления сборника и о том, что приключилось потом, хорошо написал Николай Старшинов: «Во взаимоотношениях поэтов с издательствами бывало немало курьезов. Когда выходила первая книжка Друниной «В солдатской шинели», произошел еще один.
Шел трудный послевоенный год — тысяча девятьсот сорок седьмой. Мы были студентами и молодоженами. Стипендия в Литературном институте тогда была мизерной — 147 рублей, на послереформенные деньги — 14 р. 70 к. Как инвалиды Великой Отечественной войны и пенсии мы получали примерно такие же. У нас росла годовалая дочь. И мы еле-еле перебивались с хлеба на воду…
Но вот наступило облегчение: у Юли пошла в набор книга. Когда ее сверстали, оказалось, что либо из нее надо было убрать несколько стихотворений, либо добавить три страницы.
Дополнить книгу было нечем. Стихи у Юли были, но по цензурным соображениям их в ту пору не пропускали. А сокращать книжку (она и без того оказалась небольшой) было жалко.
Довольно долгое время Юля задерживала верстку, надеясь добавить что-то новое. Но оно не появлялось. Наконец издательство категорически потребовало сдать ее в производство. И тогда я предложил Юле:
— Да возьми ты у меня одно большое стихотворение. Ну хотя бы «Дорогу Геленджик — Новороссийск», оно как раз и займет три страницы.
Она согласилась. Так эти стихи и вышли в ее книге. Они очень слабые, описательные, многословные. Больше их она, конечно, никогда не перепечатывала в своих книгах. Да и я в своих, конечно, не публиковал…
Но на этом история с ними не закончилась. Когда книжка вышла в свет, в одном из московских журналов на нее появилась рецензия. Очень доброжелательная. И особое место в ней было уделено этому стихотворению. Автор статьи, в частности, отмечал, что Друнина находится в поисках и стихотворение «Дорога Геленджик — Новороссийск» убедительно подтверждает эту его мысль — оно во многом резко отличается от ее остальных стихов.
Еще бы не отличаться!.. Тем более что оно, пожалуй, самое слабое и самое длинное в книге…
Деньги, полученные за книжку и за опубликованную в журнале «Октябрь» мою поэму «Гвардии рядовой», поддержали нас настолько, что Юля решила даже приодеть меня. Мы поехали на Перовский рынок — на толкучку. Походили среди огромных толп продающей и покупающей публики, долго не находили ничего подходящего. И вдруг Юля, высвободив свою руку из моей (а мы, как детсадовцы, ходили с ней не под ручку, а за ручку), метнулась в сторону. Я — за ней. Она подошла к капитану, продающему почти новый роскошный импортный пиджак сиреневого цвета. Юля спросила цену. Денег, имеющихся у нас, хватало. Мы отошли в сторонку, посоветовались и, не торгуясь, решили купить его, поскольку запрашивал капитан, по нашему мнению, очень дешево. Так дешево, что мы даже не стали его примерять, чтобы кто-нибудь еще не обратил на него внимания и не перехватил у нас…
Удовлетворенные этой покупкой, отправились домой. А на ходу еще похваливали сами себя за практичность: вот, мол, какие мы ловкие — так удачно сумели купить такую хорошую вещь. Но, когда мы пришли домой, и я примерил пиджак, его размер оказался таким огромным, что в него мог войти не только я, но и еще по крайней мере один такой, как я, добрый молодец…
Впрочем, наше огорчение было недолгим. В тот же день мы пошли в комиссионный магазин, сдали его, и наше мнение о себе снова укрепилось: пиджак у нас приняли и оценили его почти втрое дороже, чем мы заплатили за него! Правда, деньги обещали выдать лишь после того, как его возьмет новый покупатель…
Недели полторы приходили мы ежедневно в комиссионный магазин за деньгами, но пиджак еще не был куплен.
И тут разнесся слух, что на следующий день будет объявлена денежная реформа. Мы бросились в комиссионку, чтобы взять свой многострадальный пиджак. Но нам объявили, что он уже продан.
Словом, блестяще начатая нами операция, которой мы так гордились, завершилась плачевно. По сути дела, добрая половина гонорара пропала…».
В марте 1947 года Друнина приняла участие в Первом Всесоюзном совещании молодых писателей, была принята в Союз писателей, что поддержало ее материально и дало возможность продолжать свою творческую деятельность. В 1948 году вышла первая книга стихов Юлии Друниной «В солдатской шинели».
«Помню, в 1945 году были мы у Николая Семеновича Тихонова, тогдашнего председателя Союза писателей СССР, и как высоко оценил он их. Особенно отметил «Штрафной батальон» (стихотворение это первоначально называлось «Штрафбат»):
Дышит в лицо
молдаванский вечер
Хмелем осенних трав.
Дробно,
как будто цыганские плечи,
Гибкий дрожит состав.
Мечется степь —
узорный,
Желто-зеленый плат.
Пляшут,
поют платформы,
Пляшет,
поет штрафбат.
Бледный майор
расправляет плечи:
Хлопцы,
пропьем
Свой последний вечер!
Вечер,
дорожный щемящий вечер.
Глух паровозный крик.
Красное небо летит навстречу —
Поезд идет
в тупик…
Правда, он сказал: «Их сейчас, конечно, не напечатают!» И действительно, они впервые были опубликованы лишь десять лет спустя…» (Николай Старшинов. Планета Юлия Друнина).
В последующие годы сборники выходили один за другим: в 1955 году — сборник «Разговор с сердцем», в 1958 году — «Ветер с фронта», в 1960 году — «Современники», в 1963 году — «Тревога» и другие сборники.
В 1967 году Друнина в составе делегации советских писателей побывала в Германии, в Западном Берлине. Во время поездки по ФРГ ее спросили: «Как Вы сумели сохранить нежность и женственность после участия в такой жестокой войне?». Она ответила: «Для нас весь смысл войны с фашизмом именно в защите этой женственности, спокойного материнства, благополучия детей, мира для нового человека».
В 1970-е годы выходят сборники: «В двух измерениях», «Я родом не из детства», «Окопная звезда», «Не бывает любви несчастливой» и другие. В 1980 году — «Бабье лето», в 1983 году — «Солнце — на лето». Среди немногих прозаических произведений Друниной — повесть «Алиска» (1973), автобиографическая повесть «С тех вершин…» (1979), публицистика.
Юлия Друнина — удивительная поэтесса, талант которой позволил ей очень просто и метко описывать собственные переживания, ужасы военного времени и, конечно, романтические отношения. Строки стихов Юлии Друниной оказались настолько близки каждому человеку, что до сих пор остаются актуальными. «Баллада о десанте», «Ты — рядом, и все прекрасно», «Зинка», «Осень», «Знаешь» – эти и другие стихотворения по сей день заставляют читателей переживать чувства, которые вложила в них поэтесса.
Война оставила неизгладимый след в душе Юлии Друниной. Страх, невыразимое горе и постоянные лишения — это девушка выразит в многочисленных стихах о войне. «Я родом не из детства — из войны», – напишет Друнина.
Я РОДОМ НЕ ИЗ ДЕТСТВА — ИЗ ВОЙНЫ...
Я родом не из детства — из войны.
И потому, наверное, дороже,
Чем ты, ценю я радость тишины
И каждый новый день, что мною прожит.
Я родом не из детства — из войны.
Раз, пробираясь партизанской тропкой,
Я поняла навек, что мы должны
Быть добрыми к любой травинке робкой.
Я родом не из детства — из войны.
И, может, потому незащищённей:
Сердца фронтовиков обожжены,
А у тебя — шершавые ладони.
Я родом не из детства — из войны.
Прости меня — в том нет моей вины...
Военная тема оставалась для нее главной всегда. Николай Старшинов вспоминает, что «над ней нередко и подшучивали: мол, написала стихи о сосновом боре, а все равно в нем оказались неожиданно сапоги или обмотки…» А она отвечала насмешникам своими стихами:
Я порою себя ощущаю связной
Между теми, кто жив
И кто отнят войной...
Я — связная.
Бреду в партизанском лесу,
От живых
Донесенье погибшим несу.
Особый, неповторимый стиль Друниной становился даже объектом дружеских пародий. Так, знаменитый актер Леонид Филатов как-то передал историю героев «Ну, погоди!» от лица Друниной:
На себя от страха непохожий,
Заяц был измучен и продрог.
Я ему на коврике в прихожей
Разложила лёгкий костерок.
Что до Волка — быть ему в уроне,
Слишком он нахален, этот Волк.
Не скажу — в стихах, но в обороне
Я ещё покамест знаю толк.
Зря я, что ли, бегала всё лето
С просьбами и жалобами, чтоб
Выбить разрешенье Моссовета
Перестроить кухню под окоп?..
Волк, конечно, храбр и бесшабашен,
Только как он, глупый, не поймёт,
Что в родном окопе мне не страшен
Собранный им за ночь миномёт!..
На стихи Друниной писали песни такие композиторы, как Александра Пахмутова, Андрей Петров, Евгений Жарковский и некоторые другие, а исполняли их звездные Анна Герман, Гелена Великанова, Людмила Сенчина, Майя Кристалинская…
Друнина была женой Николая Старшинова пятнадцать лет. В 1946 году родила ему дочь Елену. Как вспоминала впоследствии их дочь, Елена Николаевна Липатникова (по мужу),«родителям трудно было. Голодное время, оба студенты, никто из родных им не мог помочь. Я болела, у отца обнаружилось тяжелое воспаление легких. Кроме того, получив на фронте осколочные ранения в ноги, передвигался на костылях. Всю семью тянула мама. Но трудности ее не сломали. Хотя в такой ситуации не до стихов было, в силу своего характера состоялась как поэт».
Сам Старшинов уточнял подробности их семейной жизни: «В быту Юля была, как впрочем, и многие поэтессы, довольно неорганизованной. Хозяйством заниматься не любила. По редакциям не ходила, даже не знала, где многие из них находятся и кто в них заведует поэзией. Лишь иногда, услышав, что я или кто-то из студентов собирается пойти в какой-нибудь журнал, просила: «Занеси заодно и мои стихи…»
Однажды я провожал ее (мы еще встречались), и мы зашли к ней домой. Она побежала на кухню и вскоре принесла мне тарелку супа. Суп был сильно пересолен, имел какой-то необычный темно-серый цвет. На дне тарелки плавали мелкие кусочки картошки. Я проглотил его с большим удовольствием.
Только через пятнадцать лет, когда мы развелись и пошли после суда в ресторан — обмыть эту процедуру, она призналась, что это был вовсе не суп, а вода, в которой ее мать варила картошку «в мундирах». А Юля, не зная этого, подумала, что это грибной суп.
Я спросил:
— Что же ты сразу не сказала мне об этом?
— Мне было стыдно, и я думала, что, если ты узнаешь это, у нас могут испортиться отношения.
Смешно, наивно, но ведь и трогательно…».
* * *
Недостойно сражаться с тобою,
Так любимым когда-то —
Пойми!..
Я сдаюсь,
Отступаю без боя.
Мы должны оставаться людьми.
Пусть, доверив тебе свою душу,
Я попала в большую беду.
Кодекс чести
И здесь не нарушу —
Лишь себя упрекая,
Уйду...
В 1954 году Юлия Друнина поступила на сценарные курсы при Союзе кинематографистов. Здесь она познакомилась с известным киносценаристом Алексеем Яковлевичем Каплером, который там преподавал. Любовь вспыхнула сразу, но ещё шесть лет Юлия боролась с этим чувством, сохраняя верность мужу, пытаясь сохранить семью. Они даже пытались расстаться, но не смогли. В 1960 году Друнина все-таки рассталась с Николаем Старшиновым и, забрав с собой дочку, ушла к Каплеру, который также развелся.
Каплер был старше Друниной на двадцать лет – родился он в Киеве в 1904 году в еврейской семье. Причем, родители его назвали Лазарем. Отец очень надеялся, что сын пойдет по его стопам и он передаст ему свой бизнес, но бизнес мало интересовал мальчика – еще в гимназии Лазаря заинтересовало театральное искусство, и он решил стать актером. Примерно в это время юноша, находясь в возрасте около 15 лет, меняет имя и становится Алексеем Каплером. Впервые он вышел на театральные подмостки собственного маленького театра под названием «Арлекин». Окончив гимназию, будущий режиссер и сценарист устроился играть в Киевский эстрадный театр. Также он состоял в творческой компании «Чипыстан», а в молодости был известен среди товарищей как «Люся Каплер».
Однажды Алексей с друзьями поняли, что провинциальный Киев не подходит для них, настало время новых высот. Так, Каплер отправился в Петроград, где и появляется «Фабрика эксцентрического актера».
На счету Алексея несколько ролей в кино, но в скорости юноша разочаровался в актерском ремесле. Он хотел говорить свое слово, не излагать чужие мысли. В возрасте 23 лет Алексей переехал в Одессу, а позже стал ассистентом А.П. Довженко в фильме «Арсенал». Затем Каплер возвращается в Киев и становится режиссером двух фильмов — «Право на женщину» (1930) и «Шахта 12-28» (1931), которые так на экран и не вышли, поскольку оба были запрещены. Но впоследствии Каплер не раз говорил о том, что украинская школа операторского искусства — одна из лучших в мире.
Впрочем, его это только раззадорило: он решил попробовать свои силы как сценарист и сразу же выиграл конкурс на лучший сценарий к фильму под рабочим названием «Ленин в Октябре». Картина Сталину понравилась, что неудивительно, ведь он там – ближайший товарищ и соратник Владимира Ильича, с которым тот обсуждает каждый шаг.
С 1939 года Каплер преподавал во ВГИКе, а в годы войны работал военным корреспондентом. После возвращения из ссылок друг Алексея – Михаил Ромм, получавший гонорары за совместные кинофильмы, передал ему хорошую по тем временам сумму денег. Это и позволило режиссеру начать обеспеченную жизнь.
Одно время Каплер вел мастерскую во ВГИКе, а на первом собрании Союза кинематографистов СССР его выбрали секретарём правления. В возрасте 63 лет Каплера пригласили телеведущим в передачу «Кинопанорама», которую тот вел около шести лет, пока программа выходила в прямом эфире. Живой и остроумный Алексей кардинально отличался от других ведущих, он отказывался читать по бумажке и делать серьезное лицо.
Первый официальный брак Каплер оформил с киноактрисой Татьяной Тарновской, родившей ему сына Анатолия. Их брак продлился немногим более 8 лет. После развода Алексей жил в фактическом браке со сценаристкой и врачом Татьяной Златогоровой. Расставшись с ней, позже сожительствовал с актрисой Галиной Сергеевой.
Переломным моментом в жизни артиста стало знакомство со Светланой Аллилуевой – дочерью Иосифа Сталина. В момент встречи на вечеринке по случаю празднования годовщины Октябрьской революции Каплеру было около 40 лет, а девушке – 16. Он пригласил Светлану на танец, сделав несколько галантных комплиментов. И тогда почувствовал, что его сердце тает. С того дня именитый режиссер и сценарист не мог думать ни о ком другом, кроме скромной девушки. Ухаживания за дочерью Сталина проходили непросто: Аллилуева выходила на улицу только в сопровождении охранников, но Каплер не отступал. Он водил девушку на культурные мероприятия, показывал шедевры мирового кинематографа. Встречи проходили целомудренно, но Сталину все равно донесли. Режиссер отправился в окруженный Сталинград и писал оттуда репортажи, в текстах которых проглядывались прямые намеки на роман со Светланой.
Вскоре Алексею позвонили и настойчиво порекомендовали отправиться на фронт для сбора информации к готовящемуся кинофильму. Но мужчина, ослеплённый любовью, ответил резким отказом. На следующий день Каплера арестовали за антисоветскую агитацию, приговорили к 5 годам и отправили в Воркуту. Мужчина устроился работать фотографом, поскольку ему разрешали покидать территорию, огороженную колючей проволокой.
Тут он познакомился с актрисой Валентиной Токарской, которая умела замечательно петь и танцевать. Несмотря на заключение, женщина чувствовала себя вполне комфортно, а ее любовь к жизни и очарование покорили Каплера. По слухам, одно время режиссер находился в глубочайшей депрессии, а Токарская буквально вынула его из петли.
По окончании срока Алексей вернулся в Москву, несмотря на запрет появления в столице и свиданий с Аллилуевой. Но Каплер и не искал с ней встреч: воспоминания о ссылке тяжелым камнем легло на его душу, вытравив чувства к дочери «вождя народов». Каплер хотел отправиться в Киев к родителям, но, едва войдя в поезд, был арестован и снова получил срок.
В этот раз Алексея отправили в поселок Инта, где уже не было никаких поблажек. Режиссер наравне с остальными работал в шахте. Он пробыл в заключении немногим меньше 10 лет: к концу второго срока Алексею посчастливилось. Вождь отправился к праотцам, а Каплер с Токарской попали под амнистию.
Вернувшись в Москву, пара расписалась, и жизнь стала постепенно налаживаться. Но тут на горизонте вновь появилась Светлана Аллилуева, которая к тому времени уже дважды побывала замужем. Женщина призналась, что думала только о нем, но Каплер ответил отказом.
Через много лет в своих воспоминаниях – «Двадцать писем к другу» — сама Светлана Аллилуева рассказала о романе с Каплером: «В ту же зиму 1942—43 года я познакомилась с человеком, из-за которого навсегда испортились мои отношения с отцом, — с Алексеем Яковлевичем Каплером.
Всего лишь какие-то считанные часы провели мы вместе зимой 1942—43 года, да потом, через одиннадцать лет, такие же считанные часы в 1956 году — вот и всё…
Мимолётные встречи сорокалетнего человека с «гимназисткой» и недолгое их продолжение потом…
В первый момент мы оба, кажется, не произвели друг на друга никакого впечатления… Нас потянуло друг к другу неудержимо…
Люся приходил к моей школе и стоял в подъезде соседнего дома, наблюдая за мной. А у меня радостно сжималось сердце, так как я знала, что он там…
Люся был для меня тогда самым умным, самым добрым и прекрасным человеком. От него шли свет и очарование знаний. Он раскрывал мне мир искусства — незнакомый, неизведанный…
Люся возвратился из Сталинграда под Новый, 1943-й год. Вскоре мы встретились, и я его умоляла только об одном: больше не видеться и не звонить друг другу. Я чувствовала, что всё это может кончиться ужасно…
Тучи сгущались над нами, мы чувствовали это. В последний день февраля был мой день рождения, — мне исполнилось тогда 17 лет…
А на следующий день, 2-го марта 1943 года, когда он уже собрался ехать, пришли к нему домой двое и попросили следовать за ними. И поехали они все на Лубянку… Люсю обыскали, объявили ему, что он арестован. Мотивы — связи с иностранцами…
Обо мне, разумеется, не было произнесено ни одного слова. Так началась для Люси иная жизнь, которая продолжалась для него, начиная с этого дня, десять лет…
В июле 1953 года, ему сказали: «Вы свободны. Можете идти домой. Какой ваш адрес? Куда бы вы хотели позвонить?»…
А ещё через год, на II-м Съезде советских писателей в Кремле, в залитом огнями Георгиевском зале я встречаю Люсю — через одиннадцать лет после того, как мы виделись в последний раз…».
В 1954 году Каплер познакомился с Друниной, когда та поступила на курсы сценаристов, где Каплер преподавал.
Супружество Каплера и Друниной, продлившееся 19 лет, было очень счастливым. Алексей Яковлевич буквально носил ее на руках, взял на себя весь груз бытовых проблем. Юлия посвятила мужу, своей любви к нему, огромное количество стихов — хотя и меньше, чем о войне, но больше, чем о чём бы то ни было другом.
ТЕПЕРЬ НЕ УМИРАЮТ ОТ ЛЮБВИ...
Теперь не умирают от любви –
насмешливая трезвая эпоха.
Лишь падает гемоглобин в крови,
лишь без причины человеку плохо.
Теперь не умирают от любви –
лишь сердце что-то барахлит ночами.
Но «неотложку», мама, не зови,
врачи пожмут беспомощно плечами:
«Теперь не умирают от любви».
ТЫ – РЯДОМ
Ты рядом – и все прекрасно:
И дождь, и холодный ветер.
Спасибо тебе, мой ясный,
За то, что ты есть на свете.
Спасибо за эти губы,
Спасибо за руки эти.
Спасибо тебе, мой любый,
За то, что ты есть на свете.
Мы – рядом, а ведь могли бы
Друг друга совсем не встретить…
Единственный мой, спасибо
За то, что ты есть на свете.
* * *
А я для вас неуязвима,
Болезни,
Годы,
Даже смерть.
Все камни — мимо,
Пули — мимо,
Не утонуть мне,
Не сгореть.
Все это потому,
Что рядом
Стоит и бережет меня
Твоя любовь — моя ограда,
Моя защитная броня.
И мне другой брони не нужно,
И праздник — каждый будний день.
Но без тебя я безоружна
И беззащитна, как мишень.
Тогда мне никуда не деться:
Все камни — в сердце,
Пули — в сердце...
* * *
Все говорим:
«Бережем тех, кого любим,
Очень».
И вдруг полоснем,
Как ножом, по сердцу –
Так, между прочим.
Не в силах и объяснить,
Задумавшись над минувшим,
Зачем обрываем нить,
Которой связаны души.
Скажи, ах, скажи – зачем?..
Молчишь, опустив ресницы.
А я на твоем плече
Не скоро смогу забыться.
Не скоро растает снег,
И холодно будет долго...
Обязан быть человек
К тому, кого любит, добрым.
* * *
Двое рядом притихли в ночи,
Друг от друга бессонницу пряча.
Одиночество молча кричит,
Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS –
Одинокие мечутся души.
И чем дольше на свете живем,
Тем мы к истине ближе жестокой:
Одиночество страшно вдвоем,
Легче попросту быть одинокой....
* * *
Позови меня!
Я все заброшу.
Январем горячим, молодым
Заметет тяжелая пороша
Легкие следы.
Свежие пушистые поляны.
Губы.
Тяжесть ослабевших рук.
Даже сосны,
от метели пьяные,
Закружились с нами на ветру.
На моих губах снежинки тают.
Ноги разъезжаются на льду.
Бойкий ветер, тучи разметая,
Покачнул веселую звезду.
Хорошо,
что звезды покачнулись,
Хорошо
по жизни пронести
Счастье,
не затронутое пулей,
Верность,
не забытую в пути.
Легендарный сценарист, «придумавший» «Ленина в Октябре» и «Ленина в 1918 году», а также автор сценариев к нескольким другим фильмам, самые знаменитые из которых «Полосатый рейс» и «Человек-амфибия»; закрутивший роман с дочкой Сталина Светланой и расплатившийся за это годами лагерей; создатель и многолетний ведущий значимой телепередачи «Кинопанорама» был человеком гораздо мощнее Старшинова, хотя и тот уверенно шел по иерархической лестнице. Каплер помирил поэтессу со многими недоброжелателями, все бытовые заботы взял на себя. Как сказал Друниной кто-то из друзей: «Он стянул с тебя солдатские сапоги и переобул в хрустальные туфельки». И действительно, в стихи Друниной, кроме военной темы, ворвалась лирическая нота любви.
Помоги, пожалуйста, влюбиться,
Друг мой милый, заново в тебя,
Так, чтоб в тучах грянули зарницы,
Чтоб фанфары вспыхнули, трубя.
Чтобы юность снова повторилась –
Где ее крылатые шаги?
Я люблю тебя, но сделай милость:
Заново влюбиться помоги!
Невозможно, говорят, не верю!
Да и ты, пожалуйста, не верь!
Может быть, влюбленности потеря –
Самая большая из потерь…
Дочь Друниной и падчерица Каплера вспоминала: «Алексей Яковлевич боготворил маму, каждый день дарил ей букет цветов! Когда она куда-то уезжала, слал бесконечные телеграммы. Однажды в Бресте у нее была пересадка, и тут вдруг он появился с букетом на перроне. Из-за границы, где часто бывал в командировках, привозил маме подарки: духи, модную одежду, обувь.
Власть жены над ним была безграничной. Бывшего дон-жуана любовь сделала «рыцарем прекрасной дамы». Мама вытеснила из его сердца даже друзей, они не ходили в наш дом. Мама ведь не любила компаний и светскую жизнь. Не от спесивости — просто по своей натуре была одиночкой.
Вообще характер у нее был очень непростой — бескомпромиссный и упрямый. Если что-то решила, стояла на своем до конца. И у нас с ней поэтому часто возникали споры, поскольку я тоже всегда отстаивала свое мнение. А Алексей Яковлевич, который и ко мне относился прекрасно, с женой во всем соглашался. Мне говорил: «Если мать сказала на черное — белое, значит, так оно и есть».
Приведу пример. Мы в Крыму. Прохладное майское утро. Поеживаясь, в теплой одежде, стою на берегу. Вода в море ледяная. Появляются Каплер и Ю — так я ее называла, потому что, когда я была подростком, она мне запретила ее называть мамой — была очень моложава и такое обращение ей не нравилось.
Ю убеждает Алексея Яковлевича, что совсем не холодно и ему обязательно надо искупаться. Он с большим сомнением смотрит на воду, слабо возражает, но Ю непреклонна. Каплер покорно раздевается, заходит в воду и плывет. Несколько минут спустя посиневший от холода, но улыбающийся выбирается на берег и говорит маме: «А ведь пр-р-равда тепло».
Наблюдавший эту сцену отдыхающий с восхищением обратился к Друниной: «Чудо дрессировки!» Мать, правда, и сама могла плавать в такой воде. А то, что к такому активному образу жизни приобщила Алексея Николаевича, действительно было чудо. Он, полный и немолодой уже человек (был старше мамы на 20 лет), сердечник, который раньше вел сидячий образ жизни и передвигался преимущественно на автомобиле, вдруг стал ходить в многокилометровые походы. И с сердцем у него наладилось. Мама вела нас по горам и в зной, и в ливень, как пехотинец. Неслась впереди, а мы с Алексеем Яковлевичем топали сзади».
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку!