Уже несколько столетий в европейской карикатуре, политической и журналистской риторике медведь выступает устойчивым атрибутом российского государства и субститутом ее верховного правителя – устойчивым штампом «русскости». Законодателями в этом были английские графики, которые первыми освоили массовое производство сатирических листов на актуальные политические темы.
Текст: Денис Хрусталёв, Фото предоставлено М. Золотаревым
Самые ранние графические работы, на которых медведь выступал визуальным «маркером» России, появились в Англии еще в 1737–1740 годах – это серия аллегорических гравюр «Европейская гонка» (The European Race), посвященная международной ситуации тех лет. С конца XVIII века «русский медведь» стал почти хрестоматийным образом в политическом бестиарии карикатуристов Великобритании, а позднее – с времен Крымской войны – и других стран.
Нет ничего удивительного в образе медведя. Это самый крупный и самый распространенный хищник умеренного климатического пояса и вообще северной части Евразии. Здесь преобладает бурый медведь. Его сородичи известны на всех континентах, кроме Антарктиды. Сегодня насчитывают восемь видов медведей. Но, например, создатель системы классификации растительного и животного мира Карл Линней знал только два: бурый медведь и белый. Латинское название первого – ursus arctos, то есть «медведь северный», а второго – ursus maritimus, то есть «медведь морской». Лишь в 1815 году американский зоолог Джордж Орд обосновал существование третьего вида – североамериканского гризли, которого вписал в «систему Линнея» как ursus horribilis, то есть «медведь ужасный». По иронии судьбы, «ужасным» зоологи называют именно медведя, обитающего на территории США.
Внутренних причин к выделению медвежьей символики в качестве общенациональной в России никогда не было. Это исключительно взгляд с Запада. На гербах российских городов и областей медведь встречается часто, но ни один из них не преодолел рамки локальной эмблемы. Вплоть до XX века медведь не выступал в качестве государственного атрибута даже в отечественной карикатуре. Известны единичные исключения, явно производные от западной прессы: например, журнал «Будильник» за 1877 год (№35). Лишь много позже медвежий символ, несущий изначально исключительно отрицательный заряд, был подхвачен и «приручен» в России: по сути, если не учитывать олимпийского Мишку 1980 года, это произошло на наших глазах – в последние десятилетия.
«МОСКОВИТСКИЙ МЕДВЕДЬ»
В Западной Европе образ медведя довольно рано стал вплетаться в информационные потоки о России. Указания на обилие этого зверя и описания связанных с ним приключений с XVI века регулярно встречаются в отчетах тех, кто посещал Московию или собирал о ней сведения. Обычно это просто констатация наличия множества медведей в России, как у Матвея Меховского, Павла Иовия, Иоганна Фабри и Марко Фоскарино. Или фиксация необычной породы – белого медведя, как у Франческо да Колло, Энтони Дженкинсона и Рафаэля Барберини. Иногда описываются забавные эпизоды, связанные с медведем. Послы отмечали красивые большие медвежьи шкуры, украшавшие роскошные экипажи и сани. Причем нередко это были шкуры белых медведей. Об этом писали Даниил Принц фон Бухау, Антонио Поссевино, Николай Варкоч и Аксель Гюльденстиерне. Медведя или его шкуру часто дарили иностранным дипломатам. Английский поэт Джордж Тербервилль, посетивший Москву в 1568–1569 годах, писал в своих эпистолах, опубликованных в 1587 году:
Когда гость ложится, то в знак особого почета
Вместо постели у него будет медвежья шкура,
А вместо подушки ему кладут седло под голову.
В России не бывает другого покрова.
Первой монографией, специально уделившей заметное место описанию Московии, была книга польского историка Матвея Меховского «Трактат о двух Сарматиях», изданная в Кракове в 1517 году. Медведь в ней отмечен лишь как один из многих других животных. Впрочем, демонические черты этого лесного хищника просматривались уже тогда. Польский схоласт Ян из Глогова (умер в 1507 году) в одной из рукописей, Introductorium cosmographiae, аллегорически описывал Европу как Дракона, которому противостоит Медведь-Азия, где доминирует Московия.
В Библии медведь – дикая и необузданная бестия. Он неизменно представлен злодеем, соответственно – воплощает зло. Отцы Церкви разместили его среди приспешников дьявола. Более того, укоренилось мнение, что и сам Сатана часто принимает медвежье обличье. Блаженный Августин настаивал, что медведь – это и есть сам дьявол. Святые подвижники, как у католиков, так и у православных, нередко демонстрировали свою избранность тем, что приручали медведя или управляли им. Так, например, поступал первокреститель коми-пермяков святой Стефан, что отразилось на гербе Перми.
Для европейцев медведь устойчиво ассоциировался с севером. Ведь на греческом άρκτος/άρκος – это и «север», и «медведь». Географические координаты и стороны света испокон века в нашем полушарии определялись с помощью Полярной звезды, которая входит в созвездие Малая Медведица (α Малой Медведицы): она указывает на север, холод, неурожай, трудности, дискомфорт. Север всегда был исполнен отрицательных характеристик. Он мало приспособлен для беззаботной жизни. Книга аллегорий бенедиктинца Иеронима Лауретуса, впервые изданная в 1570 году, представляет север средоточием зла, прегрешений и нечисти, а его символом выставляет медведя. Россия в Средние века и в Новое время считалась страной северной.
Цирк и театр, а позднее кино всегда служили важным интегратором популярной образности. Медведь хорошо поддается дрессировке, а потому с давних времен был постоянным спутником кочующих актерских трупп. Он ходит на задних лапах, танцует, ревет по команде; он человекообразен, но и безобразен одновременно; он – инфернальное исчадие, античеловек, берсерк; он агрессивен и силен. Повсюду в Европе была популярна травля медведя: животное привязывали к столбу и устраивали смертельную схватку с каким-то другим зверем или человеком. В Лондоне в XVI веке для этого строили специальные загоны – сцены, которые в промежутках между убийствами медведей использовали актеры и шуты. Позднее, чтобы не пачкаться в медвежьей крови, начали строить похожие сооружения для спектаклей – собственно театры, конкурировавшие с кровожадными забавами. Шекспир едва справлялся с привлечением публики в свой «Глобус», расположенный по соседству с загоном для травли медведей.
В Западной Европе медведей довольно рано извели почти полностью. Уже к XVI веку в Англии для забав и постановочной охоты их привозили из-за границы. Традиционным поставщиком хищников были восточнославянские страны – особенно Литовская Русь и Московия, с которыми они стали прочно ассоциироваться. Это демонстрируют английские материалы XVII–XVIII веков. Зрителям, глазеющим на ярмарках на кровожадное лохматое чудище, твердили, что это настоящий – «московитский» – медведь. Это служило лучшей рекламой. Так, 30 ноября 1749 года «Кембриджская хроника» печатала объявление, приглашая посмотреть на травлю «Великого Московитского Медведя» (the Great Muscovy Bear). Ко второй половине XVIII века метафора «русский медведь» успешно перекочевала в разряд политических категорий.
МЕДВЕДИ НА УЛИЦАХ
Но все началось в XVI веке. Уже на самых первых географических картах Московии медведь символизировал восточноевропейскую окраину. Он встречается уже на «Морской карте», составленной и откомментированной шведским священником Олаусом Магнусом в 1539 году. В 1555-м Магнус опубликовал трактат «История северных народов», выдержавший в последующее столетие 25 изданий на всех европейских языках. В этой книге присутствует немало «медвежьих» сюжетов и иллюстраций: описаны и изображены белые медведи, сбор медведями меда и охота, упоминаются люди в медвежьих шкурах. Однако это еще только «северные», но не «русские» медведи. Тем не менее именно с русскими оказался связан сюжет о медвежьих поводырях: «русские и литовцы, храбрые и воинственные народы, самые близкие соседи шведов и готов на востоке, находят особое удовольствие, имея диких зверей, которых приручают так, что они слепо повинуются их малейшему знаку». Вероятно, в XVI веке по Европе бродило немало дрессированных медведей, вызывавших и любопытство, и страх. Олаус Магнус также пересказал популярный слух о том, что скоморохи с медведями, наводнившие Европу, являются шпионами московского великого князя.
На карте Московии гданьского сенатора Антония Вида, изданной в 1544 году, в виньетке изображен сюжет ловли медведя: шесть человек вяжут вставшего на задние лапы хищника. Впоследствии похожую композицию можно было увидеть на многих других картах. Например, на карте Московии 1562 года, составленной английским послом Энтони Дженкинсоном и опубликованной в варианте, вошедшем в атлас «Зеркало мира земного» 1578 года. Эта карта с медведем неоднократно переиздавалась уже в XVI веке и стала почти хрестоматийной.
Важнейшим этапом в утверждении образа «русского медведя» стала книга Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии». Герберштейн как посол императора Священной Римской империи посещал Москву дважды – в 1517 и 1526 годах. Его сочинение – самое большое и самое подробное для того времени – впервые было издано на латыни в 1549-м. Уже в следующем десятилетии его перевели на большинство европейских языков. «Записки о Московии» по праву можно назвать бестселлером XVI века: за пятьдесят лет эта книга выдержала 21 издание на пяти языках. Почти на столетие сочинение Герберштейна закрыло тему историко-географического описания Московии. Последующие авторы, желая рассказать про эту страну, просто переписывали, чуть переиначивая, фразы из Герберштейна, выступавшего главным и бесспорным авторитетом в «познании» восточной державы.
«Записки о Московии» были политизированным, но не антирусским сочинением. Помимо свойственной эпохе Возрождения любознательности Герберштейн преследовал и вполне практические цели, лежавшие в стороне от русско-австрийских отношений. Книга о Московии должна была произвести впечатление на правителей Речи Посполитой и показать, насколько глубоко зашли отношения и информированность Вены о делах на востоке – в тылу у Польши, с которой существовали противоречия по венгерскому вопросу. Таким образом, это был и отчет о миссии, и собрание диковинок, и предостережение партнерам.
Медведь для Герберштейна не был ни экзотическим, ни даже специфически русским животным. Чаще всего он просто упоминался наряду с другими подробностями. Лишь однажды писатель использовал медведя в качестве особого образа, связанного с ужасами русской зимы. Это пассаж из раздела «хорография Московии», посвященного описанию природы, жителей, городов и других социально-географических характеристик. Здесь автор сообщал свои знания о климате, а заодно пересказал впечатления от поездки в Москву зимой 1526 года: «Мы лично, приехав туда, видели, как от зимней стужи прошлого года совершенно погибли ветки плодовых деревьев. В тот год стужа была так велика, что очень многих ездовых, которые у них называются gonecz, находили замерзшими в их возках. Случалось, что иные, которые вели в Москву из ближайших деревень скот, привязав его за веревку, от сильного мороза погибали вместе со скотом. Кроме того, тогда находили мертвыми на дорогах многих бродяг, которые в тех краях водят обычно медведей, обученных плясать. Мало того, и сами медведи, гонимые голодом, покидали леса, бегали повсюду по соседним деревням и врывались в дома; при виде их крестьяне толпой бежали от их нападения и погибали вне дома от холода самою жалкой смертью».
При всей беспристрастности изложения автора все же можно уличить в желании преувеличить значение медведя в повседневности московитов. В издании на немецком языке, вышедшем в Вене в 1557 году, он внезапно удалил из приведенного рассказа несколько фраз, служащих указанием на случайный характер события: исчезла ссылка на 1526 год и фраза «гонимые голодом», а вместо «в тот год» появилось «рассказывали также». Теперь дело было представлено как обычное явление для московитской зимы. Вторжение медведей в села и города стало восприниматься как событие регулярное и вполне характерное для России в целом. Так его поняли все позднейшие читатели и переписчики. На протяжении ста следующих лет это сообщение Герберштейна повторили очень многие сочинители. Частное известие о суровой зиме 1526 года превратилось в расхожий анекдот о медведях, бегающих по русским городам.
ПРОПАГАНДА КАК ОРУЖИЕ
Особое значение имеет пример первого автора, пересказавшего Герберштейна. Речь о книге Александра Гваньини «Описание Европейской Сарматии», изданной в 1578 году в Кракове. Это многотомное сочинение включало отдельные книги о Руси, Московии и Тартарии. Итальянец Гваньини еще молодым человеком поступил на военную службу в Польше, а позднее принял подданство Речи Посполитой, и за ним было закреплено шляхетское достоинство. В течение восемнадцати лет – в 1569–1587 годах – он являлся комендантом Витебска, как он сам писал: «командовал пехотинцами в пограничной с Московией крепости Витебске». Гваньини участвовал почти во всех кампаниях Ливонской войны, в том числе руководил обороной Витебска при осаде его московскими войсками. Под конец жизни в качестве королевского ротмистра жил в Кракове, где и умер в 1614-м в весьма почтенном возрасте, 76 лет. Уже с 1570-х годов он интересовался литературой, собирал материалы о географии, истории и традициях восточноевропейских областей.
В Витебске под его началом служил известный литератор Мацей Стрыйковский, который, как считают, и составил для своего командира основную часть книги. Большая часть ее посвящена истории Польши и польских королей. Другим регионам, хотя и выделенным в отдельные тома, уделено существенно меньше объема. В части «хорографии» Гваньини (то есть Стрыйковский) полностью зависел от Герберштейна. Он почти дословно воспроизвел сюжет о холоде, изгоняющем медведей из леса, но писал уже об универсальном, а не случайном явлении: «Да и людей, окоченевших от холода, часто находят мертвыми под открытым небом в телегах; мало того, лесные медведи, гонимые голодом, и то покидают леса, разбегаются по соседним деревням и врываются в деревенские дома; когда толпа крестьян убегает перед их нападением и силой, то за стенами дома жалким образом погибает от жестокого холода».
Собственно, оригинальных известий у Гваньини почти не было. Фактически переписаны две работы: первая – Герберштейна, а вторая – Альберта Шлихтинга «О тирании великого князя Московии Иоанна Васильевича», переполненная чудовищными подробностями казней, издевательств и пыток, которым подвергал своих приближенных Иван Грозный. Среди этих зверств особое место занимал медведь – как орудие пыток и травли. Вплоть до 1872 года подлинный текст Шлихтинга хранился в архиве Ватикана и не был опубликован, а потому сообщения Гваньини считались оригинальными и уникальными. История Московии у него представлена чередой тиранических бесчинств, важным участником которых был медведь: именно такой вывод напрашивается после прочтения книги Гваньини, ставшей вторым по популярности после Герберштейна «путеводителем по Московии». Уже в 1581 году книга была переиздана, а вскоре переведена на немецкий, итальянский и другие языки. За полстолетия сочинение Гваньини выдержало девять изданий на пяти языках.
Любопытно свидетельство современника о форме использования сочинений о Московии. На завершающем этапе Ливонской войны русская армия терпела поражения, но поляки не были уверены в своих силах и вступили в переговоры. Иван Грозный писал едкие и пространные письма, замучив польскую канцелярию. Один из секретарей канцелярии, ксёндз Станислав Пиотровский, летом 1581-го вел дневник. По его свидетельству, последнее письмо царя крайне возмутило короля Стефана Батория, названного в послании и клятвопреступником, и еретиком, и даже почти мусульманином. К пространному ответному посланию король потребовал приложить несколько актуальных страноведческих сочинений, в том числе Герберштейна и Гваньини, а также учебник по латыни, «чтобы почитал, что о его обычаях в мире пишут». Московский царь представлен дикарем, который даже незнаком с божественным языком. Ведь сам трансильванец Баторий ни польского, ни русского не знал и общался с подданными только на высокой латыни.
В 1611 году в Кракове под руководством Гваньини вышло переиздание его «Описания Европейской Сарматии» на польском языке. При этом раздел о Московии был существенно расширен за счет недавних событий, в том числе Смутного времени, авантюры Лжедмитрия и правления Василия Шуйского, на борьбу с которым польский король Сигизмунд двинул войска и «восстановил» наконец – после тяжелейшей осады Смоленска – «справедливость», воцарившись в Москве. Великому событию объединения всей Восточной Европы под скипетром короля Речи Посполитой (Польши, Пруссии, Литвы и Руси), Швеции и Московии Сигизмунда III посвятил свой труд счастливый старец Гваньини.
Это издание было богато иллюстрировано. Большинство гравюр позаимствовали из книги 1578 года, но в части недавней истории Московии были использованы новые, в частности портреты: Ивана Грозного (скопированный с портрета Василия Ивановича из книги Герберштейна), Лжедмитрия I, Марины Мнишек, дипломата Афанасия Власьева и Василия Шуйского. Последние четыре портрета воспроизводились в разделе по современной истории, дописанном специально к изданию 1611 года, и шли последовательно: сначала портрет Власьева, затем на развороте – Лжедмитрия и Марины, а потом – Шуйского.
Заочное бракосочетание Марины Мнишек с царем Дмитрием Ивановичем (Лжедмитрием I) состоялось в Кракове 19 (29) ноября 1605 года. На церемонии московского самодержца представлял его посол – думный дьяк Афанасий Власьев. По этому случаю в Кракове была отпечатана поздравительная брошюра с портретами участников. Оттуда их воспроизвел Гваньини. А вот что касается портрета Шуйского, то это другая история.
Знаменитый коллекционер графических работ Дмитрий Александрович Ровинский в 1886 году описывал эту ксилографию следующим образом: «Грубое фантастическое изображение его, в меховой шапке; справа виден медведь, слева зажженные свечи (для пытки?)». В другом своем справочнике он назвал ее так: «Карикатурное изображение Шуйского».
Любопытно, что этот портрет царя Василия Ивановича – единственный прижизненный. Вопрос о том, насколько он «карикатурен», открыт. Вполне возможно, что на портрете отражены реальные черты Шуйского. Еще сложнее оценить образ фитилей, предназначенных якобы для пытки, а не для пушек. Зато можно точно сказать, что изображение лесного хищника, идущего из леса в сторону городского поселения, прямо отсылает к мифу о медведях, которые бродят по русским городам – привет Герберштейну!
Василий IV Иоаннович Шуйский был возведен на трон после убийства Лжедмитрия I в мае 1606-го и свергнут в июле 1610 года, после чего насильно пострижен в монахи. В сентябре 1610 года его выдали польскому гетману Жолкевскому, который отправил бывшего царя в Польшу, где тот и умер в темнице Гостынинского замка в Мазовии. Выходит, в период подготовки издания Гваньини пленный Шуйский томился в заключении в сотне километров от Варшавы. То есть Гваньини или автор ксилографии могли его видеть. Из более поздних изображений имеется лишь гравированный образ Шуйского в Титулярнике 1672 года. Современники царя оставили только условные описания: «толстый, лысый старичок, подслеповатый, с красными маленькими глазами, с редкою бородою, с лукавым взглядом». Может быть, на гравюре большая шапка прикрывает лысину, а брутальные усы – редкую бородку? Все же вряд ли перед нами достоверный образ.
Скорее всего, в 1611 году Шуйский уже не мог интересовать публику, фиксировать его облик не было никакого смысла. Вероятно, перед нами продукт политической пропаганды – откровенный шарж на действующего правителя России, появившийся до 1610 года.
МЕДВЕЖЬЯ УСЛУГА
Последней иллюстрацией в томе о Московии у Гваньини был портрет польского князя Болеслава, захватившего древнерусскую столицу Киев в 1018 году. Сигизмунд, чьи войска заняли Москву в 1610-м, представлен его наследником, воплотившим мечты предшественника об объединении славянских стран под польской короной. В этом контексте Шуйский – проходная фигура, и усилий на создание его портрета специально для книги Гваньини тратить не стали бы.
Судя по тому, что «карикатура» на русского царя с медведем сделана весьма грубо и контрастирует с остальными иллюстрациями, можно предположить, что составитель просто использовал оттиск какого-то другого издания.
В те годы наиболее распространенным печатным информационным средством были так называемые «летучие листки» (Flugschrift) – предвестники будущих газет. Они обычно представляли собой сложенный пополам лист (то есть имели четыре страницы) и давали краткие сведения о внутреннем или международном положении дел. На крупных ярмарках они быстро превратились в регулярные издания, но чаще их выпускали в связи с конкретным информационным поводом, активно использовали для проповеди Реформации, для политической рекламы, для военной агитации и т.д. В начале XVII века на смену им пришли газеты – регулярные подписные издания, которые к XVIIIстолетию полностью вытеснили листки.
Уже в XVI веке «летучие листки» часто сопровождались заглавной иллюстрацией-ксилографией, что в следующем столетии стало почти обязательным. В Речи Посполитой рано переняли у Германии моду на «летучие листки» и активно использовали их в агитационных целях в ходе Ливонской войны, а затем во время русской Смуты и похода на Москву.
Предшественник Сигизмунда на польском троне, Стефан Баторий, возил с собой полевую типографию, в которой печатались актуальные известия о ходе военных действий, прокламации и пасквили на московитов. Перед походом на Москву летом 1609 года король Сигизмунд также развернул полномасштабную пропагандистскую кампанию. Были выпущены листовки с описанием причин войны, польских прав и перспектив для русских, оказавшихся под польским протекторатом. Не все они сохранились в библиотеках. Можно предположить, что рассматриваемая гравюра с Василием Шуйским происходит из некоего «летучего листка», распространявшегося во время польской осады Смоленска и похода на Москву 1609–1610 годов.
Вполне вероятно, что портрет русского царя-узурпатора с медведем – результат работы какого-то военно-полевого ксилографа из польской армии. Если бы этот ремесленник запатентовал свои права на изображение «русского медведя», то, наверное, обогатился бы, обеспечив и детей, и прапраправнуков – вплоть до наших дней. Случайный образ, возникший под пером Герберштейна, впервые обрел графические черты и сразу оказался на острие политического антагонизма, актуального и в наши дни.
За сто лет – от Яна из Глогова до Гваньини – немецкие и польские авторы создали почву, на которой вырос и возмужал «русский медведь». Вскоре он был «экспортирован» в Англию, где вошел в разряд политических и ментальных стереотипов, распространившихся ко второй половине XIX века уже на все континенты.