Часть 2.
Каждый раз когда приносил еду подопытному, я слышал как он нашептовал один и тот-же стих:
И будет дух твой одинок.
Под серым камнем сон глубок, —
И никого — из всех из нас,
Кто б разгадал твой тайный час!
Смрад что доносился из ямы вызывал рвотные позывы мешая услышать этот стих полностью. Подумать только, что какой-то стих пробудит во мне человечность которую убил в себе два года тому назад, к этому исхудавшему, испуганному, зажавшемуся в угол существу. Но вместе с чувством что давно отверг, пришло четверостишье которое я стал нашептовать:
И там где милосердие проснётся,
Лишь стуком молота глухим все обернётся,
Цитата что в уме давно спала,
Или́, Или́! лама́ савахфани́!
От страха пробудится снова!
Скрежет лезвия топора, по холодному серому бетону и шагов приближающихся в тусклом мерцающем свете ламп, все ближе и ближе, заставляли жертву трястись от страха. Его глаза расширились, губы судорожно задрожали, на глазах появились слезы, а под ногами, подобно ребёнку обмочившемуся в штаны, появилась маленькая лужа.
Ударом топора я прервал свое четверостишье, звонкий звук холодного лезвия о бетон, вмиг отсоединил палец правой руки от кисти, неистовый крик боли заполнил собой маленькую комнату. Своей трясущейся левой рукой он пытался хвататься за отсеченный палец, в жалкой надежде остановить сильное кровотечение. Ещё с минуту я продолжал наслаждаться его болью, бесполезным попыткам остановить кровь и конечно, его криками. А затем, положил под лезвие левую руку, силой разжал кулак, выбрал своей мишенью мизинец и вновь одним ударом лишил ещё одного пальца и вместе с ним, подопотный рухнул без сознания на холодный пол, накрыв собой лужу мочи смешенную с кровью. Я остановил кровотечение перевязав туго тряпками руки, аккуратно собрал ампутированные пальцы в целлофановый пакет для подарка на восемнадцатилетие его сына. Хотелось бы конечно видеть его выражение лица в тот момент, когда он откроет конверт с долларами на обложке и в нем увидит маленькую часть своего любимого отца.
Он очнулся уже вне двухметровой комнаты ,в которой провел свои мучительно долгие, сводящее с ума три месяца жизни, лёжа на столе пристегнутый крепко ремнями, со страхом в глазах и пеленой слез.
Помнится кто-то однажды сказал: и страх испытывает голод, чем больше его кормишь, тем сильнее он становится. И согласно этому выражению, я взял в руку секатор для резки веток, не без труда разжал челюсть и отрезал ему язык. Громкое мычание с долей нелепого звука из-за переполняемой багровой жидкости во рту, подобно полосканию горла, весьма поразительно демонстрировали его боль. Глядя на этот окровавленный кусок мяса в руке, мне пришла интересная мысль: каков он на вкус?
Пока мой бывший начальник мучился от боли, захлебываясь собственной кровью издавая тошные звуки, я достал железную миску, налил в неё воды, включил настольную электрическую плиту, затем как вода вскипела бросил язык, предварительно отмытый от крови. Примерно через сорок минут, я опробовал сей деликатес прямо у него на глазах, а затем скормил ему частицу себя самого. По вкусу язык был схож со свининой вырезкой, такой же нежный и сочный на вкус.
- Николай Иванович! Пациент 276 очнулся от снотворного и он бушует! - что Вы милая под этим подразумеваете? - Пациент ломится в дверь, кричит что всех убьёт если ему не вернут то что у него украли! - Ах да... не ожидал что он очнется так скоро, я так и не успел дочитать его больную писанину, а ведь самое интересное место началось в его истории. Пойдёмте милая, пойдёмте скорее!