Ой, зима, зима, как же ты надоела. Снег лёг в октябре, а сейчас только начало февраля. Ещё месяца два до оттепелей, до весны. А она, похоже, в этом году будет поздняя. Вся тундра заколела, скованная «бодряшшим» морозцем. Градусник который день показывает около сорока градусов минус. Сегодня чуть теплее, всего тридцать восемь, но ветерок, три метра в секунду. Вроде и немного, но при этом морозе очень чувствуется.
Оранжевое солнышко, жизнерадостное, как яичный желток, невысоко висит над горизонтом. Вторая половина дня, мы выполняем завершающий рейс. В такую холодрыгу лучше сидеть в тёплой комнате, в кресле-качалке, протянув ноги к камину. В камине бодро потрескивают горящие поленья, и языки пламени отражаются в острых гранях хрустального стакана, что я держу в руке. А в стакане янтарно золотится старое доброе шотландское виски. А в другой руке дымится старая вересковая трубка с ароматным табаком…
Э-э-э!!! Какой камин, виски и трубка? Ты что, совсем, Саня? Ты сидишь в кабине тяжёлого вертолёта, в руках вместо стакана виски и трубки – «шаг-газ» и «ручка». А вместо уютного потрескивания поленьев в камине, слышен свист тёплого воздуха, пахнущего керосином. Это бортмеханик открыл ленты перепуска правого двигателя и по рукаву от подогревателя воздух идёт от лючка в потолке грузовой кабины в открытую дверь пилотской.
Хоть воздух из двигателя тёплый, но при такой холодрыге за бортом, в кабине вертолёта этакая бодрящая прохлада. На голове моей лыжная шапочка, сквозь её ткань я слышу потрескивание в наушниках, слышу, как мой штурман ведёт связь. Я оглядываюсь на оранжевое солнце над горизонтом, вижу длинные тени от ёлок на бело-розовом снегу. Вспомнив про камин и виски, невольно ухмыляюсь. Второй пилот, увидев мою ухмылку, спрашивает: «Ты чего улыбаешься?». Объясняю про свои уютные видения и мысли. Второй, повернувшись к механику, говорит: «Потрогай ему лоб, он часом не перегрелся, командир наш?». Бортмеханик с готовностью встаёт со своего места, и, сделав шаг вперёд, собирается приложить руку к моему лбу. Ага, тут у нас так и перегреешься! Посмеялись и полетели дальше.
Мы тащим на дальние Харьягинские буровые, а точнее на 144-ю, каратажную будку. Это такой аккуратненький металлический домик на полозьях. Оконце такое, как в автобусе, небольшая дверь. Сам домик двухцветный – снизу красный, сверху жёлтый. Он закреплён на санях, по бокам специальные крепления, как штанги, а сверху поперечная балка с металлической скобой-петлёй. В эту скобу продет трос-удлинитель, а за его петли мы уже взяли груз на крюк вертолёта. Ходит эта коробочка-домик на нормальной скорости 140-150 километров в час и не шелохнётся, потому что тяжёленькая. Такая себе компактная штука, а весит около пяти тонн. Сколько лет вожу этот груз, а так и не удосужился посмотреть, что там внутри. Говорят, каратажная лебёдка и большой барабан с тросом. Наверное, это правда, потому что на взлёте чувствуешь – груз довольно увесистый, и надо держать ушки топориком.
Внизу, чуть сбоку, проплывает буровая Ошская-24, по дыму из труб её дизельной я чётко определяю направление ветра у земли. Он дует спереди и слева. Длинная тень от буровой вышки тянется далеко в тундру.
Чем дальше идём на север, тем холоднее за бортом. Штурман докладывает: «За бортом минус 41!». Оглянулся. Как будто в подтверждение слов штурмана видно как за нами по небу тянется белый пушистый след. Плотные полосы сделаны, будто из морозных узоров на стекле, срываются с кончиков лопастей несущего винта и тянутся от выхлопных труб двигателей. С моего, левого борта, картинка выглядит именно так. Я знаю, что и с правого борта то же самое. Наверное, с земли это выглядит красиво. Огромный бело-серый вертолёт с широкой синей полосой по бортам (по ряду иллюминаторов), освещённый солнцем, тащит в морозном небе яркий жёлто-красный кубик, а за ним тянется красивый белый-белый след, состоящий из двух узорчатых полос.
Впереди показалась наша буровая. Я знаю, что при таких морозах нельзя делать обычный заход. То есть, снижаться до 150 метров, осматривать площадку и строить маневр захода на посадку против ветра. Пар от двигателей вертолёта и морозный воздух, сжатый лопастями, образуют такой рукотворный туман над площадкой, что я эту буровую в тумане вовеки-веков не найду. А туман этот будет висеть над площадкой минимум минут тридцать, пока под действием ветра тихонько не уйдёт в сторону, в тундру. Поэтому, после прочтения контрольной карты, перед посадкой на нерадиофицированную площадку, я говорю на магнитофон: «Заход визуальный, против ветра, с курсом 300 градусов, заходим сразу, левым доворотом. На посадке возможно образование снежного вихря и локального тумана. Курс ухода на второй круг – 300 градусов! Пилотирую слева, контроль справа. На прямой, снижаемся, колпачки открыты! Повнимательнее!».
Мы отошли чуть в правую сторону, довернули влево и снижаемся к посадочному щиту. На этой площадке мы уже были, я хорошо представляю, где и какие препятствия. Поэтому едем потихоньку вниз, теряя высоту и гася скорость. Точно выдерживаю посадочный курс. С этим курсом захода солнце находится слева и сзади от вертолёта. Оно хорошо освещает заснеженную тундру. Буровая вышка чётко видна слева и впереди. Посадочный щит медленно вырастает в размерах, почти не смещаясь в лобовом стекле кабины. Недалеко от щита стоит здоровенный «КАМАЗ» с прицепом-площадкой, на который погружены трубы. Чуть-чуть доворачиваю нос вертолёта влево, нацеливая его между щитом и «КАМАЗ»ом. Говорю второму: «У тебя ориентиры справа – угловые знаки щита, у меня, слева – «КАМАЗ»!».
Заиндевевший левый блистер, который, скреби не скреби штурманским треугольником, всё равно через пять минут заледенеет, я, нажав на рукоятку, рывком сдвигаю назад. И тут же по левой щеке и левому глазу резко, наотмашь бьёт ледяной морозный воздух, выжимая слезу. В наушниках раздаётся голос бортоператора: «Высота 20, 15, 10, 8…». Я слышу размеренный голос бортмеханика: «Вихрь на хвосте, вихрь на крыле, нас накрывает вихрем и паром от двигателей…».
Вертолёт замер на месте, от груза до земли метров пять, мы почти между щитом и «КАМАЗ»ом. Я смотрю на кабину автомашины, на три светящихся оранжевых фонарика на крыше кабины, вижу лицо водителя за лобовым стеклом кабины. Он смотрит на меня, чуть пригнувшись к рулю. Мне кажется, что мы даже встречаемся взглядами. Мою кабину накрывает таким мощным белым водоворотом холодного тумана и вихря, что на доли секунды я теряю из виду эти три оранжевых огонька на кабине машины. Доклад второго пилота: «Землю справа не вижу!».
Господи, сейчас только уходить на второй круг от щита, с таким грузом! Я же здесь напылил, мне вовек не сесть сюда во второй раз, пока туман не уйдёт, а это ещё примерно полчаса, топлива не хватит. В этой круговерти мне кажется, что я уже и не вижу ничего. Сердце холодеет: «Спокойно, Саня, не дёргай «ручкой», мы вроде висим на месте!». В наушниках голос бортоператора: «Высота четыре, мы стоим на месте!».
В этом морозном белом киселе вспыхивают два белых конуса. Молодец, водила!!! Врубил дальний свет фар и эти два луча я вижу из кабины. Сердце успокаивается, я привязался к земным ориентирам и вижу, что мы никуда не смещаемся. Тихонько поставил каратажную будку на землю, чуть опустил вертолёт, и бортоператор отцепил крюк от груза. Спросил второго: «Землю видишь?». Тот докладывает: «Вроде что-то просматривается, давай потихоньку вправо, по метру, по два. О, вижу угловые знаки щита, да и огни видно. Подходим к щиту, вправо пять!». Из-под моего левого борта выплыли угловые огни щита. Мы точно над ним. Тихонько поставил колёса шасси на щит и чуть прополз вперёд, сбросив «шаг». Двигатели на малый газ, надо малость передохнуть, отойти. Хлопком сдвинул блистер вперёд, холода не чувствую, даже немного разогрелся. Ждём пока притащат трос-удлинитель. А вокруг вертолёта белый туман, который я сам же и сотворил. Но поскольку движки на малом газе и немного работает ветер, видимость понемножку улучшается. Я отстёгиваю привязные ремни и вылезаю из пилотского кресла. На недоуменные взгляды штурмана и второго, мол, куда это ты, я махаю рукой: «Я на минутку!». Выскакиваю из вертолёта и бегом к «КАМАЗу». Фары машины по-прежнему светят дальним светом, освещая в морозном тумане посадочный щит и вертолёт. Стучу кулаком в водительскую дверь. Она открывается и на меня сверху с высоты водительского сидения смотрит водила. Я кричу ему сквозь рокот мотора его машины и свист движков моего вертолёта: «Спасибо, мужик, за фары!». Он улыбается: «Да чего там! Надо помочь, я подсобил». Я пожимаю ему руку и убегаю к своему вертолёту. Влетаю по трапу в грузовую кабину, бортрадист втягивает трап, хлопком закрывает входную дверь, я плюхаюсь в своё кресло, щёлкают замком привязные ремни.
Вводим обороты, двигатели выходят на режим. Вертолёт зависает, я ещё вижу землю в сгущающемся тумане от пара двигателей, но мы уже без груза, теперь уже не страшно. Движкам взлётный режим, «ручку» чуть от себя, и могучая сила двигателей и несущего винта вытягивает вертолёт, как шкодливого котёнка за шкирку, вперёд и вверх из этого морозного облака у самой земли. Вот уже за лобовыми стёклами просматривается линия горизонта, слева вниз уходит буровая вышка. Мы вырвались в чистое небо. Как же хорошо снова увидеть солнце, тени на земле, бескрайнюю тундру.
Солнце уже садится, мы идём прямо на него. Огромный оранжевый диск над самым горизонтом, и чёрные перелески впереди, на розовато-голубом снегу. Красиво. За вертолётом по-прежнему тянутся морозные белые следы. На подходе к базе диспетчер подсказывает: «Видимость два километра и ухудшается…». А, ерунда, уж здесь то мы, да ещё без груза, сядем.
-«Механик, остаток топлива?»
Всё нормально, пора снижаться. Сквозь дымку просматриваются посадочные щиты. Если к ночи мороз придавит за сорок градусов, то подбазу накроет туманом. Тихонько коснулись посадочного щита, и пар от двигателей окутал вертолёт. Во, холодрыга! Сейчас бы к камину и стаканчик виски. Саня, ты опять за своё?!
Прошло много лет. Я иду ранним зимним утром на работу в аэропорт. На ночном небе висит огромная луна, тускло поблёскивают холодные звёзды. Морозец, градусов 28. Снег скрипит под подошвами ботинок. Тихо, ни ветерка. Я хоть и тепло одет, но мороз всё-таки ощущается. В голове весёлая мысль: «Шевчук, а вот если бы тебе сейчас сказали, давай быстро в кабину МИ-6 и полетай целый день на морозе. Не-е, ребята, лучше пристрелите на краю стоянки и закопайте в сугробе за крайним вертолётом. Я в такую холодрыгу в вертолёт не полезу. Как, не полезешь? А раньше и в минус 43 летал целыми днями. Так, то было раньше. А может, и не было. Ведь нормальный человек не может носиться по ледяному небу целый день в такой холод!».
Иду дальше, усмехаюсь своим мыслям. Всё, как в сказке: «У отца было три сына. Двое нормальных, а третий… В вертолётчики пошёл!».