Наутро, 1 января Себастиан проснулся рано, в полседьмого. Проснулся сам, хотя поспать он любил и мог спать сутками. Однако сегодня был всенародный выходной, а ему предстояла баня, вот предвкушение и сработало лучше любого будильника. Вскочив с кровати, помахав руками для разминки, проведя пару раундов с подвешенной на стенном кронштейне грушей и поплескав в лицо холодной водой, Себастиан натянул тёплую двойной вязки тельняшку, которая осталась у него ещё со времён работы водолазом, влез в синие джинсы, сунул ноги в сапоги, повязал на шею видавший виды, полинявший синий в белый горох шарф, застегнул двубортную длинную офицерскую шинель и нахлобучив ушанку, сдерживая радостное возбуждение вышел во двор. Улица встретила его безлюдьем только что угомонившейся новогодней ночи и жёлтым светом ленинградских фонарей. Он всегда ходил в баню пешком. Выйдя на Кронверкский проспект, он повернул направо, потом на Мытнинскую набережную и на Биржевой мост. Порыв ледяного январского ветра налетел, словно норовя опрокинуть, заставил его шагать быстрее, подняв воротник и вобрав голову в плечи. Банные принадлежности болтались за спиной в сером вещевом мешке и, руки можно было не вынимать из карманов. Одолев Биржевой, он чуть сбавил шаг - на стрелке Васильевского острова под прикрытием здания Биржи дуло чуть слабее. Раньше здесь размещался Военно-морской музей, в который дед водил его в детстве чуть ли не каждый месяц. Эти походы, да прошлое другого деда, прошедшего войну на торпедном катере и связали его с морем, хоть и несколько странным способом - водолазным шлангом и кабель-сигналом двенадцатиболтового водолазного снаряжения.
Пройдя мимо музея антропологии с Кунст-камерой и заспиртованными уродцами Петра I, Себастиан оказался на Дворцовом мосту. Впереди, чуть справа, дыша мощью и благородством, над одноимённой набережной возвышался комплекс зданий Адмиралтейства, стоявший в его собственной иерархии архитектурных памятников гораздо выше Эрмитажа, празднично сверкавшего с левой стороны. Громада Адмиралтейства заставляла печатать шаг, словно на плацу и, втягивая живот, выпячивать грудь «колесом». Оставив позади Дворцовую площадь, он, срезав путь наискосок через Александровский сад, и, выйдя к улице Гороховой, центральной из трёх задуманных Петром Великим «першпектив», что сходились от окраин новой российской столицы к Адмиралтейству, прибавил шагу. Насвистывая: «На улице Гороховой - ажиотаж, Урицкий всю ЧК вооружает, лишь потому что в Питер в свой гастрольный вояж с Одессы-мамы урки приезжают», - он перешёл одну за другим Мойку, канал Грибоедова и Фонтанку, три водные преграды, выстраивавшие районы центральной части Питера, по ранжиру престижности и достатка. И наконец, после Семёновской площади, свернул в Большой Казачий переулок, где в одиннадцатом доме размещались знаменитые Казачьи бани. Грязно-розовое длинное здание, построенное специально для бань купцом первой гильдии Ефимом Егоровым в 1879 году, словно и не знало с тех пор мало-мальски основательного ремонта. Прозванные Казачьими из-за располагавшихся рядом, на Фонтанке казарм донских казаков, бани быстро снискали популярность среди горожан и держали уже не одно десятилетие пальму первенства среди подобных заведений. Постучав условным стуком в закрытую дверь, и, сунув условленную мзду в заскорузлые руки пропитого насквозь банщика, он прошёл внутрь. Себастиана здесь знали давно и его щедро оплачиваемую привычку приходить в баню за два часа до открытия, а то и вовсе в выходной для бани день, понимали и уважали. Битый жизнью банщик - Витя был его сослуживцем, вместе тянули лямку водолазной службы - приобняв и похлопав по плечу, забрал врученную в качестве новогоднего подарка поллитровку, выдал припрятанные в подсобке, два берёзовых веника и удалился досыпать, оставив Себастиана наедине с пустой шаечной и раскочегаренной парной.
Себастиан любил баню. К бане его приучил дед, «Михал Сеич», когда во время дачных сезонов в Вырице начал с трёхлетнего возраста брать внука с собой париться в деревенской рубленной бане.
Из многих бань, в которых ему довелось побывать, выше всего он ставил московские Воронцовские, потом Фридрихсбас в Баден-Бадене и опять же московские Сандуны. Хотя может быть Воронцовские ему нравились ещё и от того, что он частенько парился в них, когда лет пятнадцать назад жил в Москве, работая в проекте знаменитого бэйсера Капли. Вместе с Каплей и другими парашютистами они заезжали на дроп-зону в Пущино, спали в спальниках прямо в ангаре, ели раз в день, до оскомины отрабатывали элементы на земле и прыгали сколько позволяли погода и светлое время суток, иной раз делая по 12-13 взлётов - пять дней прыгали, два отдыхали. В выходные, приходившиеся на понедельник и вторник, Себастиан мотался в Москву, постираться и попариться в Воронцах. Тогда на контрасте с кипучим цирком аэродрома он полюбил и стал ценить пустую парную ранним утром буднего дня. Московские Воронцовские были моложе питерских Казачьих лет на шестьдесят. Банщики рассказывали посетителям историю, как в 38-м году сразу после постройки бань, работяги близлежащих заводов сидели грелись в парилке, балагуря и подшучивая друг над другом, вдруг дверь в парилку распахнулась и на пороге возникла фигура товарища Сталина. В парилке мгновенно воцарилась гробовая тишина, и пошла с тех пор по Руси традиция - в парилках сидеть молча - слушать пар. Но традиция соблюдалась не строго, поэтому Себастиан и старался париться в одиночестве, наедине со своими мыслями.
Скинув одежду, с вязаной шапкой на голове и вениками подмышкой, он прошлёпал босыми ногами в шаечное отделение. Долго тёр цинковый бок и дно шайки краем мочалки с содой. Убедившись, что шайка вычищена как следует, замочил в ней сразу оба веника. Первый раз в парилку Себастиан заходил только погреться, посидеть, привыкнуть к жаре, к раскалённому полоку. Прогревшись и настроившись на благодушный лад, начинал чередовать парение и обливание холодной водой из шаек, которые заранее наполнял и расставлял на скамье поближе к входу в парную. Сегодня пар был хорош, и, сидя в парилке, он вспомнил, как пару лет назад, оказавшись снова в Москве, но на этот раз проездом, улучил немного времени и пошёл в свои любимые Воронцовские в воскресенье, к открытию. В это время там каждую неделю парились какие-то бывшие высокие милицейские и прокурорские начальники. Когда татуированный с головы до ног Себастиан зашёл в парную - там воцарилась не то что тишина - напряжение сидевших словно наэлектризовало воздух, который загудел, как электрические провода. Начальники видно решили в первый момент, что пришёл их час. Но очуховшись, подослали младшего - полковника в отставке, возглавлявшего ранее московский Главк, узнать какой масти вновь прибывший. Вспоминая его озабоченно-тревожное выражение лица, Себастиан чувствовал, как улыбка расплывается на его лице от уха до уха. Да, ситуация вышла потешная, но для бани лишняя, ненужная. «Баня не терпит ни суеты, ни напряжения», - подумал он, - как в рассказе Шукшина, Алёша Бесконвойный. Окатив, распаренное тело ледяной водой, схватил веники и, поправляя съезжающую на глаза шапку, напевая песню про двух красивых НКВДшников, по доносу забирающих в лагерь сибирского крестьянина, полез на самый верх хлестать вениками по татуированным груди и спине.