А сегодня уж был другой запах весны.
Она так изменчива в частностях и постоянна в главном. А что главное в весне? — Да то, быть может, что она сокрушает снеговую гордость, что она смеётся над величавым и важным, что её безразличны заслуги и почести. Это единственное время года, которое не знает себе цены.
А ведь это немаловажно — не знать, не ведать ни чьей цены.
Солнце путается в ветвях, путаница солнцевеет в небе. Мальчишки на горке, брейгелем утешенные.
Занавес неба, тени на стенах, то резкие, то размытые, видимость теней на снегу, отражение теней в окнах, призраки теней на фигурах, отпечатки теней на сетчатках, светотени на праздношатающихся, рыскающих по делу, пытающих безделье, лытающих от забот.
В мою улочку впадает Петер Шлемиль. Я кланяюсь ему, он делает вид, что меня не замечает. Он стесняется меня, а я уж не могу от него отстать. Плетусь следом, бормочу, утешаю его. Человек, продавший тень за волшебный кошелёк, подари мне пару цукатов.
Солнце смотрит на меня и не обжигает. Солнце равнодушно, оно словно сито, сквозь которое просеивает янтарную крошку тот, кому это нужно — тем, кому это нужно.
Но пока я добрался до дома, стемнело. Разгладило дорожки, распластало тени по всей округе. И Петеру Шлемилю весело. Он толкает меня в бок, как друга. А мне уж не так радостно. И я с досадой потираю бок. А он подаёт мне потир с февральской весной и я смирнею, поражённый чудесной догадкой.
И дом уже рядом. И весенний февраль входит в дом и всё вьётся вокруг меня, как золотая стрекоза позднего августа.
