Тёмка приехал на прабабушкин день рождения, с некоторых пор перестали ждать юбилея, а собирали родственников каждый год, потому что прабабушке Вере исполнялось девяносто восемь. Она была уже малоподвижна, почти ничего не видела и не слышала, но обладала удивительной памятью, которая то и дело ныряла в историю своей семьи, в такие её глубины, что и молодому Тёмке не всегда нырнуть удавалось, хоть и знал он, вроде бы, эту историю основательно.
Ромашки на могилку
Прабабушка, которую в семейном обиходе было принято называть ВерНик, пошуршала под подушкой, достала белоснежный носовой платок, бережно развернула его и, взяв первую попавшуюся купюру, протянула Тёмке:
- Бери!
- ВерНик, это же много…
- Знаю. На дело даю…
- На какое ещё дело?
- Пока гостей нет, ты на кладбище поезжай, купи ромашки и на могилку своей прабабушке Даше положи…
- Это которая твоя сестра?
- Она самая…
- Так она же не моя прабабушка…
- Твоя, твоя… Вот вернёшься, и я тебе всю правду расскажу, думаю, что пришло время…
Бабушка Галя, готовившая на кухне салаты, тут же откликнулась:
- Мама, я же просила тебя! Зачем ворошить грязное бельё? Ни к чему ребёнку всё это знать… Было и было, быльём поросло…
- Галя, ты меня жить не учи, не имею я права эту тайну в гроб с собой унести… Поезжай, Тёмочка, поезжай…
Вечером, когда схлынули гости, а ВерНик полуживая лежала, сложив руки на груди, Тёмка тихонько вошёл и, не смея тревожить бабулю, присел около стола, на котором стояла увеличенная фотография двух сестёр, а между ними маленький мальчик, Тёмкин дед Вова, которого не стало год назад. Невесёлые думы тревожили ум Тёмки: «Что ещё за тайны хранит ВерНик? И почему бабушка Галя назвала эти тайны грязным бельём? Всё как-то странно, очень странно… И загадочно…»
Он уже собрался уйти и взять в оборот бабушку Галю, но ВерНик внезапно открыла глаза:
- Посиди, посиди, я сейчас ещё немножко отдышусь, и мы с тобой начнем распутывать наш клубок…
До войны всё получилось
Тёмка опять сел и взял в руки фотографию. ВерНик, не увидев, а скорее, почувствовав это, сказала:
- Когда меня не будет, ты Дашину могилку не забывай, проведывай, она ведь твоя прабабушка-то, а не я…
У Тёмки перехватило дыхание:
- Как это?
- А вот так… Получилось так… До войны ещё всё получилось. Корни-то наши в Ярославле. Там мы и росли две сестрёнки, я постарше, а Даша помоложе. Она красивее меня была и шустрее. Любовь у неё случилась, когда я ни о какой любви и думать не могла. А Даша в семнадцать лет замуж запросилась. Но отец у нас строг был, у него не забалуешь. Пришёл муж-то мой, Игнатий, сватать Дашу, а отец сказал, как отрезал: «Верку возьмёшь, в нашей семье через сноп не молотят…» И такое за меня приданое предложил, что родители Игнатия и рот раскрыли, не смогли отказаться, тут же и ударили по рукам.
- А Даша?
- А что Даша, тогда не принято было против воли родителей идти. А мне Игнатий нравился, я с радостью согласилась…
- А он?
- А он? Не знаю, видно, тоже моё приданое заслонило ему всю любовь… Свадьбу сыграли, а жизни у нас не было, не любил он меня… Вскоре я замечать стала, что он на каждой стёжке-дорожке Дашку ловит… Пошла к отцу, пожаловалась. Отец Дашку выпорол, не постыдился, что она взрослая, а нам с Игнатием приказал собираться. У него родня жила в Приморском крае, здесь, на краю света белого, сюда и приказал ехать, не побоялся, что больше никогда дочку не увидит. Уехали мы, а через год узнали, что Даша замуж вышла за деревенского чудака, над которым все подсмеивались, толи отец её так наказал за своеволие, толи она сама отца наказала, теперь уж и не знаю…
- А как же она здесь оказалась? – пожал плечами Тёмка. – Я ничего не понимаю…
- Так это всё перед самой войной случилось, в один год считай. Отец умер, и Игнатий стал звать Дашу сюда. Я подумала, что угорели уж оба, не будет между ними ничего, решила, что он меня жалеет, чтобы полегче мне рядом с сестрой было… Переехала Даша, купили им дом в соседнем селе, стали жить да родниться, обида у меня на Дашу прошла. А тут и война, не до обид стало, работали и за бабу, и за мужика. Дашиного чудака убили в первый же год, а Игнатий уже в конце войны пришёл домой по ранению. Выходила я его, опять на трактор сел. А однажды, как раз в Троицу, что-то приболела я, а он и говорит: «Схожу я, Дашу проведаю, а то нехорошо, праздник, а она одна…» Я ничего такого не заподозрила. «Иди, - говорю, - пирога вон возьми, голодает там, поди…» Он и ушёл. Дело к вечеру, а его нет, я запереживала, хотела сама туда идти да почувствовала, что ноги к полу приросли, шагать не могу. Он пришёл только к обеду другого дня, довольнёхонек, улыбается и улыбки скрыть не может. Вот с этого дня я и заболела крепко, по больницам он меня немало возил, инвалидность мне дали, работать в колхозе я не могла, а о ребёночке и мечтать перестала. Жили мы с Игнатием рядом, но не вместе, как соседи жили. Он меня не обижал, я ничего не скажу, но и не радовал. А вскоре и совсем вести дошли, что Дашка пузатая…
И на том ему спасибо
ВерНик перевела дыхание и замолчала. Тёмка принес кружку чая и предложил, но ВерНик отвела её в строну.
- Подожди, подожди, я сейчас…
- Кого Даша-то родила?
- Так вон, смотри на карточке-то, деда твоего Вову родила…
- Вы помирились?
- Помирились, помирились… Только Игнатий-то, знаешь, чего учудил?
Забрал у Даши Вовку и мне принёс. Мол, ты всё равно не работаешь, будешь ребёнка нянчить, а Даша ломит в колхозе, не до ребёнка ей, да и голодно у них, а мы-то про голод слыхом не слыхивали… Так и зажили. Вскоре Вовка меня мамой стал звать…
- А Дашу? – заволновался Тёмка.
- И Дашу, и Дашу, только она редко бывала, работали ведь без выходных. Чаще Игнатий у неё бывал. Я догадывалась, но уж не спорила, совсем к ней не ушёл, и на том ему спасибо… А в Вовке души не чаял, ко всему его приучил, маленькому совсем порулить позволял, всё у парнишка получалось… Только мало ему с отцом-то пожить пришлось. Вовка в третьем классе учился, когда отца не стало, сказалось фронтовое ранение, осколок, который около сердца лежал, двинулся и погубил такого-то мужика…
- А как же вы дальше жили? Ведь вы болели? А кто работал?
- Даша работала, она после смерти Игнатия к нам перебралась, только Вовка к ней так, как следует, и не привык, скажет, бывало, ма, а второе ма будто в горле у него застревает… Переживала Даша, сильно переживала, не раз я видела её слёзы, она на могилку к Игнатию любила ходить, вот он её туда и утянул. Рассказывала мне сон свой. Приснился ей какой-то праздник, видит, как в передней половине Игнатий пляшет и зовёт её к себе, иди, мол, видишь, как тут хорошо… А она головой мотает, понимает, что нельзя ей туда. А он шагнул через порог, взял её за руку и дёрнул к себе… И недели после этого не прошло, как схоронили мы Дашу. Только с её уходом, не поверишь ли, поправляться я начала, сначала по дому всё стала делать, а потом техничкой в школу устроилась. Так и подняла Вовку, и женила, и дочечку ему вынянчила. Вот уж и Вовы год как нет, а я всё живу, и за что меня Господь таким долгим веком наказал? Как ты думаешь? Неужели за Дашу?
Тёмка почувствовал, как у него защипало в глазах. «Еще не хватало, перед ВерНик расклеиться», - подумал он и стремительно вышел из комнаты.
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!