У колхозного зоотехника Антонины муж, Виктор, работал участковым, вроде бы им по работе и пересекаться не приходилось. Но всё бывает до поры до времени, вот и наступило однажды это время, пришлось!
Стали доярки жаловаться, что одна из них, Клавдия, молоко домой вёдрами носит. Пока доит, вынесет через задний выход, спрячет в кустах, а как только ночь опустится на деревню, идёт и забирает. Ведь и сказали бы ей сами, мол, нехорошо так делать, так нет! Понимали, что у Клавдии в доме поселилась невеста их сына, который в армии служил, надо же девку творожком да сметанкой подкормить, а жаба всё равно душила, требовала пресечь такое безобразие. Антонине самой бы с Клавдией побеседовать, а она тоже что-то оробела. В общем, обратилась Антонина к мужу:
- Помоги! Останови!
А муж у неё, хоть и при форме, хоть и пистолет каждую ночь под подушку кладёт, а, когда не при исполнении, человек всё-таки очень мягкий и добрый. Запротестовал:
- Неловко как-то, в одной деревне живём, мы с её мужем, Фёдором, вчера только выпивали вместе… Как я после этого ему в глаза смотреть буду?
А жене будто шлея под хвост попала, стоит на своём, как скала, непреклонна:
- Если ты не пойдёшь, я твою фуражку надену, пистолет твой… и сама пойду…
Чего мужику делать? Знает свою жену, если напёрла, не свернёшь, и хоть он понимал, что дело щекотливое, но в засаду идти придётся.
- Будь по-твоему, пойдём! – облачаясь в форму, - сказал он. - Но по народу распространять не будем, побеседуем и ладно…
Антонина и на это согласна, только бы работу провести, чтобы доярки за спиной не шептались, перемывая косточки её мужу, которого позаглазам звали глупым словом «нероботь».
Ушли с вечера, едва смеркаться начало, а летом почти и не смеркается, так, потянул туман от реки, образовалась завеса, они в неё и нырнули. Ведро, как вещественное доказательство, нашли быстро, да и чего его искать, стоит у самой тропинки, бери и неси. Затаились в кустах, ждут. Вот уж в домах редкие огоньки телевизоров заморгали, вот уж и меркнуть начали, люди укладывались спать, пора сенокосная, утром вставать рано. Вот уж и роса на траву пала, зябко стало. Вот уж и соловей защёлкал. Антонина сладко зевнула и приобняла мужа за плечи:
- Не придёт, видно, сегодня, пойдём домой, я замёрзла…
Муж сердито дернул плечами:
- Нет уж сиди, раз затеяла операцию… Шило в задницу попало?
Антонина сникла, поплотнее завернула куртёшку и замерла, когда муж при исполнении, тут лучше не встревать, а то не посмотрит ведь, что жена…
Сидят. Вдруг собаки на другом конце деревни залаяли, Антонина обрадовано зашептала:
- Идёт…
Её волнение передалось и мужу. Сидят, не дышат. А Клавдия идёт легко, споро, не опасается ни капли, привыкла, значит.
И в этот миг Виктор начал операцию по задержанию преступницы-рецидивистки. Только Клавдия руку к ведру протянула, а из кустов ей навстречу другая рука, белая, холодная, хапнула её. Она даже вырваться не попыталась, не закричала, а просто охнула да в кусты и повалилась.
Виктор успел её поймать, рот ладошкой зажал, шепчет:
- Молчи! Молчи!
А чего «молчи», если у неё и язык отнялся, смотрит, никак участкового не узнаёт. А тут Антонина, склонилась над ней, пульс щупает, её-то и узнала Клавдия, откуда и голос взялся. Только Виктор руку убрал, она и заорала, да так, что в крайнем доме свет зажёгся. Еле в чувство привели, еле до членораздельной речи добились. Виктор побеседовал с ней и пообещал хода делу не давать, а она клялась и божилась, что больше до конца дней капли колхозного молока в рот не возьмёт. А всё равно Виктору-то не поверила, три дня на работу не выходила, боялась, что приедет за ней чёрный воронок и увезёт с концами.
Ох и ругал Виктор себя за то, что на уговоры жены поддался, а если бы Клавдию кондрашка хватил, как после этого в деревне жить? Но бабы Антонину после этого шибко зауважали, потому что шила в мешке не утаишь, и вскоре вся деревня всё равно узнала, как они с Виктором в засаде сидели.
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!