К VIII–IX векам восточнославянские племена уже успели плотно обжить территорию от Балтийского моря до Поднепровья – куда они, судя по всему, были вытеснены с Юга и Запада более успешными в военном отношении западными и южными славянами, а также германцами – но так и не научились успешно воевать.
Но это еще не всё. Помимо отсутствия умения победоносно сражаться, они также не выработали самостоятельной гражданско-правовой культуры, выходящей за пределы неписаных обычаев того или иного племени.
Вообще, на протяжении почти всей человеческой истории одно с другим оказывалось тесно связанным — кто не умел успешно воевать, не имел шанса распространить свой гражданско-правовой порядок на другие народы. И наоборот — тот, кто не умел утвердить собственную систему универсального права, выходящего за пределы родоплеменного обычая, не имел шанса создать государство.
Всё это, как нетрудно понять, обрекало восточных славян на то, что при столкновении с соседями, более развитыми в военно-политическом отношении, первые сравнительно легко подчинялись вторым. Накануне образования Древнерусского государства вятичи, северяне и поляне, например, были данниками Хазарского каганата.
Ильменские словене и кривичи (а также соседние финно-угорские племена меря, весь и чудь) — платили дань варягам.
В конце концов, варяжский вектор в истории восточных славян сыграл судьбоносную роль.
Причем, насколько можно судить, пришельцы (варяги) и аборигены (славяне и финно-угры) довольно быстро достигли консенсуса на базе общих интересов. Конечно, мы это можем предполагать исходя только из косвенных свидетельств. Дело в том, что летописи появились на Руси лишь спустя несколько столетий после варяжского вторжения. Историки до сих пор спорят по поводу непосредственных причин даже такого ключевого события той поры, как «призвание варягов». Можно поэтому выдвигать лишь гипотезы о том, почему варяги так сравнительно легко прижились на всей огромной восточнославянской территории.
Как полагают многие учёные, одна из решающих причин заключалась в том, что норманны помогли восточным славянам успешно включиться в большую международную торговлю, тесно сопряженную с военными походами и грабежами. Именно варяги принесли восточным славянам идею и практику периодических коллективных торговых, а иногда и грабительских рейдов на Византию, плавно перетекавших в наемную службу варягов византийским басилевсам (императорам), за которой следовали новые конфликты и корыстно обусловленные замирения.
«Боевая дипломатия с Царьградом» являлась частью большого варяжского торгово-разбойничьего проекта. Этот проект включал контроль над двумя важнейшими торговыми путями той поры: «из варяг в греки» (из Балтики в Черное и Средиземное моря) и из Балтики в Каспий и дальше на Юг и Восток.
Здесь надо иметь в виду, что дальняя торговля в те времена была немыслима без надежного военного прикрытия. И потому определить, где кончался купец и где начинался воин – особенно в случае с норманнами – зачастую было невозможно.
Славянам, вероятно, было интересно под руководством отважных варягов ходить на Царьград и заключать с византийцами выгодные торговые соглашения, по которым славянские купцы и ремесленники – в том числе продававшие варягам лодки-однодревки – могли успешно обогащаться.
При этом надо помнить о том, что одним из самых «ходовых» товаров как на константинопольском, так и на восточных рынках, были рабы. И этими рабами во многих случаях оказывались те же славяне – разумеется, не те, с которыми у конкретных варяжских конунгов были соглашения, а «чужие».
Одним словом, история о «призвании варягов» — скорее всего, просто поэтическая легенда, отразившая тот факт, что процесс совместного освоения варягами, славянами и финно-уграми важнейших торговых артерий Восточной Европы того времени развивался на фоне активной взаимной заинтересованности.
Конечно, случались и столкновения. Например, как сообщает летопись, в 862 году словене, кривичи, чудь, меря и весь изгнали варягов за море. Однако эти племена тут же пришли в конфликт друг с другом и вынуждены были в том же году отправиться за море и позвать новых варягов — по имени Русь (подробнее о призвании варягов — чуть ниже).
Патриотически настроенная часть историков еще со времен Михаила Ломоносова пытается развивать миф о каком угодно, но только не норманнском происхождении слова «Русь»: то ли от «роксолан», то от «пруссов», то ли от названия речки «Рось» и т. д. На самом деле здесь даже особого пространства для гипотез и сомнений нет. Достаточно просто вспомнить (на это ещё обратил внимание один из создателей «норманнской теории» — Герхард Миллер), что Швеция по-фински звучит как Рюотси –Ruotsi. То есть, попросту говоря, Русь.
В том, что это название скандинавов могло войти в славянские языки из финского, ничего удивительного нет. Финны географически располагались между славянами и скандинавами, и, таким образом, являлись теми «первыми устами», из которых славяне могли получить исходную информацию о норманнах.
Но есть и иные наглядные подтверждения того, что «Русью» в ту пору назывались именно норманны.
Арабский дипломат Ибн-Фадлан в 921 году (в эпоху княжения Великого князя киевского Игоря) побывал в Волжской Булгарии, где увидел и описал быт и нравы русов:
«Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились на реке Атиль (Волге). И я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни хафтанов, но носит какой-либо муж из их числа грубый плащ, которым он покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит из него (плаща).
С каждым из них (имеется) секира, и меч, и нож, и он (никогда) не расстается с тем (мечом)… Мечи их плоские, с бороздками, франкские. И от края ногтя (ногтей) кого-либо из них до его шеи — собрание деревьев и (иных) изображений… А что касается каждой женщины из их числа, то на груди ее прикреплено кольцо или из железа, или из серебра, или (из) меди, или (из) золота, в соответствии со средствами ее мужа и с количеством их. И у каждого кольца — коробочка, у которой нож, также прикрепленный на груди. На шеях у них (женщин) (несколько рядов) монист из золота и серебра… Самое лучшее из украшений у них (русов) это зеленые бусы из той керамики, которая находится на кораблях. Они заключают контракты относительно них, покупают одну бусину за дирхем и нанизывают, как ожерелья, для своих жен…»
Ясно, что перед нами описание типичных викингов — воинов, торговцев и мореходов, а отнюдь не земледельцев-славян.
Но варяги принесли восточным славянам не только «большую торгово-завоевательную программу».
Помимо этого, норманны импортировали в подконтрольный им славяно-финно-угорский мир еще одно важное и полезное ноу-хау. А именно, новый правовой порядок, на базе которого смогло в итоге возникнуть государство, состоящее из разных племен. Речь шла о порядке, базирующемся не на племенных обычаях — для каждого локального сообщества своих — а на законе, обязательном для всех.
Вероятно, еще и по этой причине приход норманнов не встретил со стороны восточных славян и финно-угров ожесточенного сопротивления и отложился в летописной памяти как мирное «призвание варягов», от которых требовалось «нарядить», то есть, упорядочить новгородскую землю, где уже к тому времени жили бок о бок несколько этносов.
Одна из версий, которые выдвигают историки, состоит в том, что в Новгороде якобы случился конфликт между финно-угорским и славянским населением и что пришедшим варягам удалось в итоге предложить местным жителям эффективную модель государственно-правового устройства, универсального для всех племён.
Разумеется, норманнскую правовую, да и бытовую, культуру ни в коем случае не следует идеализировать.
Во-первых, она была насыщена элементами диких обычаев. Во-вторых, те германцы, которые стали основателями Древнерусского государства, находились на периферии европейского мира и были одними из самых первобытных и свирепых.
«Они грязнейшие из тварей Аллаха, — с явным презрением пишет ибн-Фдлан, — не очищаются от испражнений, ни от мочи, и не омываются от половой нечистоты и не моют своих рук после еды, но они как блуждающие ослы».
«И у них обязательно каждый день умывать свои лица и свои головы посредством самой грязной воды, какая только бывает, и самой нечистой, а именно так, что девушка приходит каждый день утром, неся большую лохань с водой, и подносит ее своему господину. Итак, он моет в ней свои обе руки и свое лицо и все свои волосы. И он моет их и вычесывает их гребнем в лохань. Потом он сморкается и плюет в нее… И когда он окончит то, что ему нужно, девушка несет лохань к тому, кто рядом с ним… И она не перестает переносить ее от одного к другому, пока не обойдет ею всех находящихся в (этом) доме, и каждый из них сморкается и плюет и моет свое лицо и свои волосы в ней».
«Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Атиле… и строят на ее берегу большие дома из дерева, и собирается (их) в одном (таком) доме десять (или) двадцать… и у каждого скамья, на которой он сидит. И с ними девушки — восторг для купцов. И вот один сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединяются многие из них в таком положении одни против других. И входит купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и застает его сочетающимся с ней. И он (рус) не оставляет ее, или же (удовлетворит) отчасти свою потребность».
В свете этого описания по-новому предстает дикая история «женитьбы» Владимира на Рогнеде. Как известно, гордая дочь полоцкого князя Рогволода отказалась выйти замуж за Владимира, поскольку ее не устраивало его рабское происхождение (матерью Владимира была не заграничная принцесса, а простая ключница славянского происхождения княгини Ольги – Малуша). В ответ на это Владимир совершил карательный поход на Полоцк, захватил город и по совету своего дяди (брата Малуши) Добрыни изнасиловал Рогнеду на глазах ее отца и братьев, после чего те были убиты.
Если теперь вспомнить рассказ Ибн-Фадлана, то можно понять, что публичные совокупления вовсе не были для русов чем-то небывалым. И потому данная дикая акция носила не «кощунственный», а всего лишь показательно-усмирительный характер: «Ты назвала меня сыном рабыни, а я за это поступлю с тобой так, как положено поступать с рабынями».
Но продолжим чтение текста арабского дипломата.
«И как только приезжают их корабли к этой пристани, каждый из них выходит и (несет) с собою хлеб, мясо, лук, молоко и набид (хмельной напиток) [очевидно, ибн-Фадлан так передает слово «напиток», — вероятно, язык русов был к тому моменту уже в значительной мере славянизирован], пока не подойдет к высокой воткнутой деревяшке, у которой лицо, похожее на лицо человека, а вокруг нее маленькие изображения, а позади этих — деревяшки, воткнутые в землю. Итак, он подходит к большому изображению и поклоняется ему, потом говорит ему: "О, мой господин, я приехал из отдаленной страны и со мною девушек столько-то и столько-то голов и соболей столько-то и столько-то шкур…
И я пришел к тебе с этим даром… И вот, я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца с многочисленными динарами и дирхемами, и чтобы (он) купил у меня, как я пожелаю…»
«И если они поймают вора или грабителя, то они ведут его к толстому дереву, привязывают ему на шею крепкую веревку и подвешивают его на нем навсегда, пока он не распадется на куски от ветров и дождей».
«И если умирает предводитель, то говорит его семья его девушкам и его отрокам: "Кто из вас умрет вместе с ним?" Говорит кто-либо из них: "Я". И если он сказал это, то это уже обязательно, так что ему уже нельзя обратиться вспять… И большинство из тех, кто поступает (так), (это) девушки. И вот, когда умер этот муж… то сказали его девушкам: "Кто умрет вместе с ним?" И сказала одна из них: "Я". Итак, поручили ее двум девушкам, чтобы они оберегали ее и были бы с нею, где бы она ни ходила… А девушка каждый день пила и пела, веселясь, радуясь будущему. Когда же пришел день, в который будет cожжен (он) и девушка, я… (вижу, что его корабль) уже вытащен (на берег) и для него поставлены четыре подпорки из дерева... И пришла женщина старуха, которую называют ангел смерти, и разостлала на скамье постилки… И она руководит обшиванием его и приготовлением его, и она убивает девушек. И я увидел, что она ведьма большая, мрачная…
Итак, они надели на него шаровары и гетры, и сапоги, и куртку, и хафтан парчевый с пуговицами из золота, и надели ему на голову шапку (калансуву) из парчи, соболевую. И они понесли его, пока не внесли его в ту палатку, которая на корабле, и посадили его на матрац, и подперли его подушками и принесли набид… и принесли собаку, и разрезали ее на две части, и бросили в корабле. Потом принесли все его оружие и положили его рядом с ним. Потом взяли двух лошадей и гоняли их, пока они не вспотели. Потом разрезали их обеих мечом и бросили их мясо в корабле…
А девушка, которая хотела быть убитой… входит в одну за другой из юрт, причем с ней соединяется хозяин (данной) юрты и говорит ей: "Скажи своему господину: «Право же, я сделала это из любви к тебе»".
Когда же пришло время после полудня, в пятницу, привели девушку… и она поставила обе свои ноги на руки (ладони) мужей, и она поднялась… и говорила на своем языке… И они прошли с ней в направлении к кораблю. И вот она сняла два браслета, бывших на ней, и дала их оба той женщине, которая называется ангел смерти, а она та, которая убивает её…
Потом ее подняли на корабль… и пришли мужи, (неся) с собой щиты и деревяшки, и подали ей кубком набид, и вот она пела над ним и выпила его… Потом дан был ей другой кубок, и она взяла его и затянула песню, причем старуха побуждала ее к питью его и чтобы войти в палатку, в которой ее господин. И вот я увидел, что она уже заколебалась… старуха же схватила ее голову и всунула ее в палатку и вошла вместе с ней, а мужи начали ударять деревяшками по щитам, чтобы не был слышен звук ее крика, причем взволновались бы другие девушки, и перестали бы искать смерти вместе со своими господами.
Потом вошли в палатку шесть мужей и совокупились все с девушкой. Потом положили ее на бок рядом с ее господином и двое схватили обе ее ноги, двое обе ее руки, и наложила старуха, называемая ангелом смерти, ей вокруг шеи веревку, расходящуюся в противоположные стороны, и дала ее двум (мужам), чтобы они оба тянули ее, и она подошла, держа кинжал с широким лезвием, и вот, начала втыкать его между ее ребрами и вынимать его, в то время как оба мужа душили ее веревкой, пока она не умерла.
Потом подошел ближайший родственник (этого) мертвеца, взял деревяшку и зажег ее у огня, потом пошел задом, затылком к кораблю... зажженная деревяшка (находилась) в одной его руке, а другая его рука (лежала) на заднем проходе, (он стоял у корабля) будучи голым, пока не зажег сложенного дерева (деревяшек), бывшего под кораблем…
Не прошло и часа, как превратился корабль, и дрова, и девушка, и господин в золу, потом в (мельчайший) пепел. Потом они построили на месте этого корабля, который они вытащили из реки, нечто подобное круглому холму и водрузили в середине его большую деревяшку хаданга (белого тополя), написали на ней имя (этого) мужа и имя царя русов и удалились».
Конечно, описанное выше — классический пример обычного, а отнюдь не писаного права. Хотя даже в этом случае нельзя не заметить некую древнегерманскую версию «правовой свободы», то есть, свободы выбора, которая формально была у жертвы ритуала.
Однако, помимо этих диких обрядов, у викингов, как и вообще у германцев, было то, чего не было ни у славян, ни у финно-угров. Были, пусть примитивные, но все же правовые кодексы — так называемые варварские правды. Их особенность заключалась в том, что они гарантировали неприкосновенность жизни и социальных статусов. И позволяли таким образом урегулировать возникающие конфликты на основе четких правовых норм (которые можно было зафиксировать письменно и сделать универсальными), а не одних лишь устных племенных традиций.
Потребность в такого рода надплеменных кодексах, «правдах», обострялась именно вследствие межэтнических конфликтов, которые невозможно было улаживать на основе обычного права. Например, знаменитая Русская правда появилась в результате кровавого столкновения между варяжской дружиной князя Ярослава и новгородцами.
Скорее всего, культура германских варварских правд стала проникать к славянам значительно раньше, чем возникла Русская правда, – по мере того как норманны обосновались на пути из «варяг в греки».
Сперва скандинавы основали Ладогу. Это случилось в середине VIII века.
Затем они стали продвигаться в южном направлении, захватывая и обживая все новые города и как бы презентуя восточным славянам и финно-уграм византийский вектор своей «геополитической программы». По сути, Киевская Русь как сравнительно единое политическое целое этой самой «программой» и была.
Принято считать, что Киевская Русь была основана в 862 году, когда новгородцы пригласили княжить некоего конунга Рюрика. Согласно Повести временных лет, Рюрик прибыл вместе с братьями Синеусом и Трувором. Однако, как весьма убедительно предположил один из создателей «норманнской теории» — историк Готлиб Зигфрид Байер, — речь в данном случае идёт о «переосмысленных» летописью шведских словах sine hus (свой дом, т.е. род) и thru varing (верная дружина).
Как считают многие ученые, «приглашённые» варяги могли быть датчанами во главе с Рёриком Ютландским.
Прибытие Рюрика в Новгород, как нетрудно понять, вряд ли правомерно считать началом «Киевской Руси» — учитывая, что в Киеве в тот момент была совсем другая власть. И вообще, как пишет, в частности, известный историк Древней Руси Р.Г. Скрынников, в разных восточнославянских землях возникли т.н. конунгства – непрочные варяжские военно-торговые протогосударства во главе с конунгами – князьями.
Киев же, судя по всему, изначально контролировали – и, возможно, даже основали – хазары, создатели крупного и мощного государства в районе Прикаспия и Причерноморья. Этнически хазары были тюрками, их элита исповедовала иудаизм. По некоторым данным слово «Киева» происходит от тюркского kiy – «берег реки».
Затем, уже после призвания Рюрика, если верить Повести временных лет, в городе утвердились отделившиеся от дружины Рюрика варяги Аскольд и Дир, отправившиеся в самостоятельный поход на Царьград и «по дороге» обосновавшиеся в Киеве.
Объединение же Севера и Юга, а точнее захват Киева пришельцами из Новгорода, произошло лишь спустя два десятилетия.
(Продолжение следует)