Из романа "Тайный остров".
1
История состоит из судеб отдельных людей. Судьбы отдельных людей сливаются с судьбами народа и влияют на ход истории… «История» или «случайность», или что-то ещё – выдвигают личности, определяющие судьбы народов?.. Как вопрошал поэт: «Кто более матери истории ценен?» Кто? Иван Попов, например, или Сталин? «Простой» человек или руководитель масштаба Гитлера?..
Все ценны, наверное, по-своему…
В судьбах Сталина и Гитлера можно найти много сходного: оба руководители крупнейших государств, оба – руководители авторитарного типа, оба пришли к власти в ходе коренных политических преобразований в России, Австро-Венгрии, Германии, в Европе, в мире.
Если обратиться к истокам: оба из небогатых семей. Гитлер, правда, из мелкобуржуазной среды (его отец, выходец из деревни, пробился сначала в чиновники, был таможенным служащим, а затем и домовладельцем); отец Сталина, как известно, был сапожником. Сталин учился в семинарии, отец Гитлера мечтал видеть сына аббатом. Сталин писал в юности неплохие стихи (одно из стихотворений ещё до революции было включено в антологию грузинской поэзии), Гитлер хорошо рисовал, мечтал стать сначала художником, а потом архитектором. Оба родились и жили в империях. Сталин – в Российской, Гитлер – в Австро-Венгерской. Оба в юности примкнули к революционному движению. Оба были специалистами «по национальному вопросу» – Сталин с точки зрения марксизма, стиравшего национальные различия (воплотившегося позже в понятии «единая общность советских людей»); Гитлер – с точки зрения национального социализма.
Не будем забывать – Гитлер боролся за воссоединение немецкого народа – австрийских немцев с немцами остальной Германии (лидером подобного же движения стал Маннергейм в Финляндии). Вспомним, что любимый герой советского юношества – Овод (и, разумеется, его прототипы из реальной жизни), так же боролся за национальное освобождение Италии, и фашизм – понятие, ставшее нарицательным, появился и получил своё название именно в Италии.
Как же случилось, что идеи национального освобождения, воссоединения разобщенного народа трансформировались в идеи национального превосходства и мирового господства? Видимо, освободительные идеи дали толчок давним, вековым (а то и тысячелетним) идеям о германском величии и т. д. Вспомним, что движение на восток, захват, в первую очередь, именно славянских территорий германскими племенами происходил и в первом тысячелетии (что подтверждается историческими, археологическими и т. д. источниками) новой эры и, возможно, ранее…
Впрочем, идеология гитлеровского национал-социализма подпитывалась и ярым антикоммунизмом, на удочку которого попались и многие русские люди, уехавшие из России после революции (разумеется, антикоммунисты).
… Под шумок антикоммунизма, гораздо позже, и даже, казалось, что небезуспешно, вновь пытались внутренние и внешние враги разрушить Россию-СССР. Им удалось отторгнуть от империи национальные части. Но удалось это лишь политически, люди лишь на время были отравлены «свободой», духовное родство и даже экономическая связанность не дали вроде бы отпавшим частям империи отпасть на самом деле от России и русских…
Если Гитлер, образно выражаясь, – пасынок империи (Австро-Венгерской), стремившийся на первом этапе своей политической деятельности, к объединению с родной семьёй – Германией, то Сталин – дитя империи, ни о каком существовании Грузии вне Российской Империи (как бы ни называлось это государство) он и не думал. Более того, он понимал и сознавал верховенство в этой империи – русского языка, русской культуры, русского народа (не в силу его силы, количества и т.д., а в силу его объединяющей и защитной для других народов империи роли).
Теперь все знают о знаменитом тосте Сталина «за русский народ» на банкете в честь Победы. Меньше известно ещё одно обстоятельство: накануне банкета Сталину дали список участников банкета и выступающих на нём артистов… «А почему в списке нет хора имени Пятницкого?» - спросил у помощника Сталин. «Артисты распущены в отпуска, не собрать…» «Соберите!» Разумеется, хор был собран, артисты стояли, как положено – в русских народных костюмах. Вот тогда-то, поведя рукой в сторону хора, Сталин и сказал те знаменитые слова: «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение. У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941- 42 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому Правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом. Спасибо ему, русскому народу, за это доверие! За здоровье русского народа!»
Он и режиссёром был гениальным (вспомним и парад на Красной площади в ноябре 1941, и салюты в честь освобождения городов), он знал, что каждое его слово и поступок имеет как моментальное, так и историческое значение…
Гитлер в этом тоже толк понимал (предвоенная Олимпиада в Берлине, факельные шествия…) Но за Сталиным была ещё и сила исторической правды.
Гитлер оставил «Майн кампф» - интереснейшие воспоминания о своём жизненном пути и размышления о политике, о нравственности и т. д. Многие мысли из этой книги не могут не вызывать сочувствия, образ бедного юноши пробивающегося через тернии жизни к заветной мечте, а затем и посвящающего себя идеалам борьбы за свой народ – безусловно положительный… Если бы не знать, кем станет, к чему приведёт свой народ, какие беды принесёт он миллионам людей, чем закончит этот юноша…
Сталин воспоминаний не оставил. В основном, жизненный путь его достаточно изучен историками. Отношение к личности – от восторженного, до полного неприятия даже и спустя десятилетия после его смерти. Впрочем, неминуемо настанет время, когда Сталин станет таким же историческим персонажем, как Иван Грозный или Пётр Первый (да любой другой правитель или просто известный человек) – уйдёт не только то поколение, которое испытало на себе всё – радости и горести, победы и трагедии, которые, если и не совершились по личному приказанию, то всё равно связаны с именем Сталина (в силу того образа правления, когда всё, что совершалось в стране, связывалось с именем руководителя), уйдёт поколение их детей и внуков, которые ещё как своё личное воспринимают мнение отцов и дедов… Время лечит души не только отдельных людей, но и народов. В памяти людей и в учебниках истории останутся даты, факты и личность.
Что бы там ни было – останется в истории Сталин-революционер, сподвижник Ленина; и Сталин – руководитель государства. Останутся такие события, как коллективизация и индустриализация, Вторая Мировая война (и Великая Отечественная, как её часть). Останется СССР, как величайший в истории человечества эксперимент социалистического многонационального государства. Какие-то события со временем приобретут большую значимость (придёт понимание их большей значимости), как, например, разгром «троцкизма». Возможно, что откроются какие-то неизвестные страницы истории…
Главным в деятельности Сталина видится, всё-таки, то, что, будучи, безусловно, коммунистом, он понял невозможность, губительность идей «мировой революции», сумел на новых началах сохранить империю, в которой, как и прежде, при равенстве всех народов (а в реальности и в больших льготах для «малых» народов – вспомним ту же автономию Финляндии в Российской империи, вспомним, усиленное развитие республик и народов их населяющих за счёт, во многом, России и русских), роль «удерживающего» играл народ русский.
Сталин и Гитлер – два величайших деятеля своего времени, две мощные личности… И всё-таки, как сказал поэт (поэтам дано провидеть и облекать провидение в самое точное слово), поэт, ставший в том же веке поэтом народным: «Сталин умер. Гитлер – сдох». Это написал гений – Николай Рубцов.
2
Конечно, только домой. А там Ольга… Степан всё чаще и всё с большей тревогой думал о той женщине, которую подобрал три года назад на льду фронтового озера с ребёнком на руках… Ну, поехала она в Семигорье, жила у его родителей (всё-таки, переселилась потом в комнатку при школе), ну, писала ему… Но имеет ли всё это какое-то значение? Да и, вообще, любит ли он её, любит ли она его, или всё что произошло – лишь стечение обстоятельств?..
С такими-то думами, в такой растерянности и явился в дом сестры. Племянников, которых, проезжая на фронт, только спящими видел – приобнял; сестру, стыдясь чего-то – тоже обнял, прижался щекой к щеке. Достал из мешка подарки, у американцев выменянные: сигареты в красивых пачках, детям – коробочку с карамелью и книжку с картинками, на которых от ртов нарисованных героев поднимались будто пузыри, а в пузырях буквы нерусские… «Комексы», - непонятно пояснил Степан. Выложил на стол консервы, тоже американские.
С Леонидом, шурином, на улице, в палисаде, на скамеечке сидя, бутылочку распили…
- Вот теперь я нагулялся, - говорил захмелевший Степан. - На людей поглядел и себя показал. В лагере-то?.. Да чего… Везде надо работать. Я и работал. А шпане всякой, карманникам этим, я спуску не давал, - он поднимал руку и крепко сжимал кулак, будто давил в нём кого-то… - А потом фронт. С финнами всё больше дело имели. Кровью вину свою искупил!
- Дак на тебе ж вины-то не было. Все же знают это! - Леонид осуждающе головой покачал.
- Была вина! Не та, что я сказал, но была. - Степан замолчал, а Леонид сидел, ждал, что он скажет такое. И Степан сказал: - Вина всегда есть, всегда. - Непонятно сказал, но шурин не стал добиваться разъяснения, кивнул и наполнил стаканы.
- За победу!..
-… А потом на машинах всё, - продолжал Степан. – Финны – культурный народ, - вспомнилась поездка и разговор с попутным лейтенантом, сожжённая колонна… - Аккуратный народ, - проговорил медленно Степан. - Сколько же они наших положили, в машинах из засад сожгли… Наливай!
Леонид всё молчал, и хотя он и всегда молчаливый был, Степан (тоже не болтун, но сегодня расслабился) по-своему его молчание понял:
- Ну, вы, железнодорожники, хоть и не на фронте, а тоже на военном положении были…
- Да мы и остаёмся на военном… Просился я – хоть бы и в железнодорожные войска, ты поди-ка и не знаешь, что есть такие… Нет – здесь нужен и точка! Ну, и правда, работы хватает, сейчас в ночную пойду. Паровозы, они хоть и железные, а тоже – ранения получают, вот мы и лечим их… Нет, мне хватит, - накрыл стакан ладонью, докурил самокрутку и пошёл в дом, собираться на работу.
Утром у Степана болела голова. А сестра говорила:
- Ольга – женщина образованная, но простая. Я дак полюбила её. Да мы как сёстры. Ой, Стёпа, если бы у вас заладилось – лучше-то бы и не надо…
- Ну, огольцы, папу-маму слушайтесь. В гости приезжайте, - сказал племяшам, приподняв их снова на руки. Вещмешок за плечи закинул, пошагал через город, по дороге к озеру. И дальше, по старой Сухтинской дороге, вдоль вечного, родного Сухтинского озера. Не близок путь, но всё ближе и ближе к дому подвигается бывший колхозник и лагерник, фронтовик, шофёр Степан Бугаев…
С Ольгой встретился и сразу понял, что ничего она ещё не решила, и не мог он её неволить, не хотел. «Я не знаю, мне всё кажется, что муж жив», - призналась она. Степан, набычившись, поднялся из-за стола, сидели в её комнатушке при школе, провёл твёрдой ладонью по светлой головёнке Кольки, усыпавшего тут же на диванчике. Пошёл из дома, в ночь…
- Степан, Стёпа, подожди! - Ольга за ним кинулась.
Он остановился у крыльца, она спустилась, встала рядом…
- Ну, - он грубовато сказал, протянул руку к ней.
Она от руки увернулась:
- Ты прости меня, Стёпа…
- Ладно, - хлёстко сказал, махнул рукой и пошёл прочь, мимо церкви и кладбища, мимо чёрных домов…
А уже не весна – лето вступало в силу! Терпко пахло свежей листвой, в каждом кусту свистели, заливались какие-то птицы, кто-то шуршал в траве… Жизнь, разная, всякая – набирала и набирала силу!..
А Степану не хотелось жить.
Он вышел к озеру, долго сидел на камне – бездумно ли, думал ли о чём… Когда зарозовело на востоке небо, поднялся и пошёл домой, где давно уже тревожно ждала его мать.
Он отдохнул с неделю, переговорил с председателем Дойниковым и махнул снова в город. Месяц жил на квартире сестры, спать под столом себе стелил – местечка-то мало. Каждое утро он отправлялся на огромную свалку металлолома неподалёку от железнодорожной станции. Часто и без обеда, до темна, пока хоть чего-то видно было – копался в железе. Инструментами ему мужики из депо, где шурин его Леонид работал, помогали. А Леонид, когда выходной выпадал (а случались они даже не каждую неделю) или если удавалось пораньше с работы уйти, и не было очень срочной работы дома – приходил, помогал Степану.
Через месяц Степан Бугаев собрал нечто похожее на машину- полуторку. Погода сухая стояла, удалось до самого Семигорья проехать.
Председатель колхоза Дойников покачал головой, пожал руку:
- Премия с меня, Степан, - сказал.
Стал Степан Бугаев первым в округе шофёром.
* * *
Однажды Иван пошёл в гости в часть к Степану Бугаеву, на КПП его уже знали, сразу сказали:
- Уехал твой землячок. Просил передать, что прощаться некогда было. На попутке до станции… - Иван понимающе кивнул.
Но вот и для него, Ивана Попова, пришло это счастье – путь домой. Дружок-землячок Фёдор Самохвалов завербовался работать на строительстве верфи, а Иван ни на какие уговоры не поддался…
Как приказ о демобилизации вышел, как командир части распоряжение отдал – все пятнадцать в тот день демобилизованных, на плечи вещмешки закинув, за ворота части вышли и не по-армейски вольно, не обращая внимания на патрули, к недалёкому вокзалу пошли… До Вологды – всем одна дорога, а уж оттуда – кто на Москву двинет, кто на Питер, кто на Урал…
Иван за военные годы немало в поездах-то поездил, но впервые попал в настоящий пассажирский вагон (как-то так повезло им). Попахивало табачным и угольным дымком, в титане кипятилась вода, в приоткрытую форточку залетал свежий ветер… На груди Ивана Попова красовалась всего-то одна медаль – «За освобождение Заполярья»… Но отсутствие орденов совсем не расстраивало Ивана. Ничто его не расстраивало! Он лежал на верхней жёсткой полке и смотрел в окно, за которым проплывали места всё более похожие на его родину: леса, речушки, и неожиданная поляна со стогом посредине, полустанок, на котором поезд не остановился, жёлтый приземистый домик и кажется чьё-то лицо в окне, снова лес, лес, речушка, деревенька…
Его друзья-однополчане шумят, выпивают, знакомятся с такими же демобилизованными, расположившимися в другом конце вагона и с какими-то штатскими…
- Иван, ну хоть сегодня-то!.. - зовут его выпить.
Иван улыбается, молчит и отрицательно мотает головой. И снова смотрит в окно… Где всё длится и длится долгий летний северный вечер…
Уже ночью, светлой почти как тот долгий вечер, поезд встал на какой-то станции… Наконец-то все спали – храпели, сопели, стонали… Иван вышел из вагона. Прямо перед ним было одноэтажное рыжее здание вокзала, освещенное единственным фонарём, висевшим над дверью в здание. Надпись чёрными буквами по белому сообщала: «Няндома». Никогда Иван не слышал такого названия. Что это – город или село? Что за люди живут здесь?.. В полумраке белой ночи угадывались за вокзальным строение какие-то дома, похоже – бараки, заборы какие-то, деревья… «И здесь люди живут», - подумал Иван. «И везде люди живут». «Потому что они люди. И надо жить». «И это прекрасно!» Так в этой тишине белой ночи на станции Няндома думал Иван. И вдруг зашептал благодарно: «Ищите Бога, ищите слёзно, ищите, люди, пока не поздно, ищите всюду, ищите каждый, и вы найдёте Его однажды…» Захолонуло сердце – (дала, что ли рана о себе знать?), но он ещё благодарно шептал: «Слава Тебе, Господи, Слава Тебе…» И ему будто ответил колокольный звон и будто бы хор прекрасных неземных голосов возгласил: «Слава! Слава!..»
Поезд гуднул и тронулся, Иван очнулся (неужели уснул, стоя на перроне?) и торопливо вспрыгнул на железную ступень вагона.
… В Вологде однополчане расстались. До райцентра Иван на пригородном поезде доехал, дальше – пешочком. Всё ближе, ближе дом родной… Мать, дедко, сестра, племяшки. Валя. Все её письма в заветном, вместе с Евангелием, свёртке хранятся в вещмешке. И всё же, какое-то сомнение в душе Ивана остаётся, почему-то не может он до конца поверить в своё счастье… Ему стыдно, он никак не показывает в своих к ней письмах этого недоверия, но всё-таки, что-то гложет, что-то…
… Она писала Ивану, иногда сама верила, что дождётся его, что будут они жить счастливо. Но сама же понимала, что не будет уже никакого счастья, что не дождалась уже… Зимой с 43-го на 44-й – мать умирала, братишка простудился и тоже уж не вставал, на отца похоронка пришла… Не было в доме уже почти ничего, а больных надо было кормить… Братишка двенадцатилетний в бреду ли, в яви, попросил: «Валя, я супу хочу из курочки…» Ревела и варила варево из остатков картошки (ещё и год-то предыдущий неурожайный на картофель вышел). Глотов уж не первый раз к ней подваливал, да она гнала его. А тут (как узнал, учуял?) – ведь курицу потрошеную принёс (ночью подъехал, как всегда откуда-то «из района»), да ещё и куль муки. Уступила…
… К исходу первого дня Иван достиг Крутиц и решил не проситься на ночлег, а переночевать в том же монастыре (вспомнил, как летом 41-го по пути в военкомат там ночевали). А чего – лето, ночь тёплая... Через полуобрушенные ворота он пошёл на монастырский двор… «Стой, назад!» - остановил его голос, и из-за кирпичного столба вышагнул солдат с петлицами войск НКВД, с автоматом ППШ, направленным на Ивана. Тот остановился растерянно.
- Назад, говорю, - уже не грозно часовой повторил.
- А что такое-то, браток?
Часовой оглянулся во двор, вышагнул за ворота, сказал негромко:
- Дембель, что ли? Домой идёшь?
- Ну! В Семигорье. Переночевать тут хотел, мы, когда на войну уходили… - Но часовой не стал слушать его рассказ:
- Закурить есть, дембель?
Иван не курил, но сигареты (союзнические!) домой, мужикам попробовать, вёз.
- Есть, - скинул мешок, развязал, достал пачку. - Бери, я не курю.
- Да куда всю-то, - застеснялся часовой, коренастый парень с лихо выбившимся из-под пилотки чубом, но пачку красивую уже вертел в руках. - Трофейная?
- Нет, союзническая, бери , бери… Так чего тут есть-то?
Часовой опять оглянулся во двор, глянул на угловую деревянную вышку, на которой тоже часовой стоял и которую только сейчас заметил Иван, вскрыл пачку, достал сигарету, прикурил, держал так, чтобы скрывать в кулаке огонёк.
- Вкусно, - сказал. (Иван уже привык – так говорили все, кто пробовали эти сигареты, и даже знал, что, наверное, ещё скажет этот солдат). - Слабоваты только… А тут лагерь, немцы, пленные, какой-то завод тут будут строить.
- Какой ещё завод?
- Да вроде рыбный завод, - сказал часовой и тут спохватился, что, пожалуй, уже лишнего сказал. - Ладно, ты, дембель, давай, иди своим путём, не поспать тебе тут, точно.
Иван пошёл вдоль монастыря. Он даже видел через проломы в стене всполохи костров, и то ли показалось ему, то ли на самом деле – немецкую речь и даже песню и смех слышал… Вот так же ведь и они у костра сидели и песни пели, и смеялись. Да ещё были те странные странники, сказку рассказывали. Про солдата и смерть, кажется. Он, Иван, совсем на того сказочного солдата не похож, но смерть пока что, даже на войне его обошла… И даже подумалось – а не там ли, не у тех ли костров за стенами сейчас те странники?..
Он снова шёл по ночной, родной, старой Сухтинской дороге. Потом лёг, подстелив шинель, под придорожным кустом, выбрав место посуше.
… Он лежал, с раскрытыми глазами; млечная звёздная дорога тянулась над ним из вечности в вечность…
3
С конца мая установилась сухая погода. Сенокосить пора, а травы мало, плохая трава. Да и зерновые – беда, слёзы, а не зерновые…
«Дождь нужен, нужен дождь…» - думает председатель колхоза Дмитрий Алфеевич Дойников. Да и так все знают – нужен дождь… «Хоть правда – попу молебен заказывай», - горько усмехается Дойников стоя на краю ячменного поля, вспомнив материн рассказ о таких молебнах…
Эти тонкие как волосы стебельки (а васильки тут же и прекрасно растут!), эта сухая, в камни ссохшаяся земля!.. Всё бы он, председатель, отдал, за то, чтобы пошёл сейчас дождь…
По дороге пылила полуторка – единственному шоферу в округе Степану Бугаеву зато хорошо: дорога твёрдая, будто асфальтовая, «полуторка», собранная Бугаевым, – птицей летает. А кого привёз-то? Да ведь попа и привёз, ишь ты, прямо к церкви. И церква-то закрыта, а всё приезжает батюшка. Алтарь-то, говорят, сохранил старик Попов в сохранности… А и ладно, что сохранил. Не жалко…
Мысль о молебне занозой в мозгу засела. И, подумав, глянув ещё раз на высыхающее поле, пошагал Дмитрий Дойников больными ногами к церкви. Даже в такую жару он не мог снять сапоги с твёрдыми голенищами (вернее – снять-то мог, идти бы не смог).
Дойников заглянул в сторожку. Попов и священник, оба были там.
- Николай Иванович, выйди-ка на минутку, - позвал председатель.
- Чево, Митрей?..
- Слушай-ка, Николай Иванович, дождя-то нет всё… - он не знал, как начать разговор.
- Да, - сочувственно закивал старик.
- А вот, говорят, молиться можно…
- Как же, можно, - согласно кивнул старик, - молиться всегда можно…
- Ну, молебен, то есть, о дожде бы…
- Это бы дело, - утверждающе кивает старик.
- Так ты бы не мог, с батюшкой-то поговорить? - решился Дойников спросить.
- Можно и поговорить… - Старик помолчал и добавил: - Только чтоб агитацию-то нам не приписали.
- Понимаю, Николай Иванович. Ты уж поговори с отцом Анатолием. Не припишут агитацию. Не для того же выпустили-то его, - сказал ещё, для большей убедительности, Дойников.
Старик Попов кивнул снова, оглянулся на дверь сторожки, сказал:
- Да ведь надо бы и отблагодарить батюшку-то…
- Ну, мы подумаем. Колхозных-то фондов нет на такой случай… Ну да, чего-нибудь…
- Николай да Иванович, ты чего там? - послышался из сторожки голос отца Анатолия.
- Иду, батюшка, тут вот дело есть… - откликнулся старик Попов, а Дойникову строго сказал: - Иди, старухам скажи, они знают чего делать.
Дмитрий радостно закивал, он и сам уже будто поверил, что по молебну непременно будет дождь.
Первым делом он зашёл в дом, где жила старуха Ильинична. Сказал ей. Та радостно закивала:
- Вот это дело, Алфеевич, давно пора, а то ведь без сена и без зерна останемся.
И уже вскоре из окна колхозной конторы Дойников наблюдал, как засуетились старушки, потянулись в белых платочках к церкви…
Из села постарались незаметно по одному да парами выйти, а там уж на просёлке собрались, и процессия двинулась: впереди шёл величественно, в церковном облачении священник, рядом семенил старик Попов, за ними человек двадцать старушек, да и несколько баб помоложе и (куда от них денешься) кой-какие ребятишки…
Дойников, вроде бы по своим делам, тоже в поля пошёл, кликнул и Ивана Попова – тот недавно вернулся, был бригадиром назначен, работал пока в колхозной мастерской, готовил сенокосную технику…
Дойников и Попов позади молебна шли. Когда процессия останавливалась на краю поля, и слышалось пение молитв, они тоже останавливались, но близко не подходили…
Знает Иван, что и так у Митьки неприятности – ездил недавно он в район, на партконференцию, думал, что примут в партию. А у него спросили: «Где ваш комсомольский билет?» А нет билета. Ему все военные документы восстановили после того боя на высоте (перед которым все документы по приказу командира полка сдали), когда по госпиталям валялся, а про комсомольский билет и не подумали. А сам он – и не вспомнил. А тут вот припомнили ему. Он всё объяснил, но… Не приняли в партию. Пока… Расстраивался Дмитрий. Ивану по-дружески рассказывал. Так что Иван Попов понимал, чем рискует сейчас председатель и почему близко к молящимся не подходит.
Хотел Иван деда догнать, с молебном идти, но передумал, не оставил Митьку. Так и шли от поля к полю – молебен впереди, позади председатель с бригадиром…
- Как ноги-то? - спросил Иван, кивнув на председательские сапоги.
- Держат … Болят, конечно, каждый вечер отмачиваю в тазике…
И снова шли по ссохшейся земле вдоль поля.
Иван мысленно молился… Дмитрий с тоской и затаённой надеждой посматривал на небо…
- Гляди-ка, чего делают-то?! - ткнул Ивана локтем и кивнул вперед Митька…
- Катают, что ли?.. – пожал плечами Иван.
... - Батюшка, а ведь надо бы нам тебя покатать, - сказала одна из старух, что ещё помнила старину, когда священника на таком молебне всегда катали по полю.
Не любил эти предрассудки отец Анатолий. И никогда раньше не делал этого, но сейчас, тут, он понял, что и так надо, что это даже необходимо…
Передал старику Попову чашу с водой и кропилом, подтянул рясу, сел, а потом и лёг на сухую траву.
- Ну, давайте, матушки-бабы, катите!
И покатили!..
- Вам дай волю только! - притворно сердясь, говорил отец Анатолий, поднявшись, отряхая рясу.
- Ну, теперь уж дождю быть! - радостно говорили старухи.
Тут и закончили молебен, священник вылил остатки воды из чаши на поле …
- Через часик – милости просим за стол! - пригласили отца Анатолия, который в сопровождении Николая Ивановича Попова возвращался в церковь.
Довольные богомольцы расходились по домам. А вскоре за селом на берегу озера выставляли столы. Сам собой собирался праздник. Или это не праздник был?..
А Иван решился к Валентине пойти. Ведь как вернулся – наедине-то и не поговорили, всё будто уходит, убегает от него Валентина. У фермы в загоне топтались коровы, только что закончилась дойка и, кажется вечный, затвердевший в неснимаемом своём (и от дождя, и от пыли) балахоне, пастух Кукушкин, покрикивая, щёлкая кнутом, снова выгонял коров на выпас… Доярки сливали молоко в бидоны и расходились по домам до вечерней уж дойки. А вон и Валя…
- Валентина…
- Здравствуй, Ваня, - не сговариваясь, свернули с дороги ведущей к селу на боковую тропинку, к озеру…
Берег тут был твёрдый до самой воды, каменистый. Валуны испещрены белыми чаячьими каплями, вода недвижна…
- Валя…
- Иван, прости меня. Не смогу я с тобой быть…
- Почему, - хрипло спросил Иван.
- Не могу… Ты найди себе… Вон сколько девок…
Она резко развернулась и пошла по тропе к дороге. Иван стянул сапоги и, не снимая штаны и гимнастёрку, пошёл в воду, едва не по колена вошёл. И лёг. И вода проникала сквозь ткань, обнимала тело, гладила волосы, заливала лицо… И хватанув ртом воды, он сел в воде. Стайка маленьких, как хвоинки, рыбок ткнулась ему в ногу и разлетелась…
В ушах его звенело, звон набирал силу, сливался в гул, торжественный и грозный. Старец в чёрной в белых крестах одежде взял Ивана за руку и ввёл в храм. И вместе с монахами Иван взмолился: «Отче наш, иже еси…»
«Солнечный удар что-ли?» Иван встрепенулся, поднялся, склонился к воде и умылся, щедро смачивая и голову, хотя и так весь сырой был… И закончил молитву: «…Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу…»
Пошёл к селу.
А там несли на берег столы, скамьи, еду, разводили костёр и варили похлёбку…
К июлю 45-го в Семигорье вернулись многие из оставшихся в живых фронтовиков. Все они сейчас были тут. Были тут и овдовевшие солдатки. Были и девушки ждавшие-переждавшие парней с войны. Были тут дети, позабывшие за годы войны отцов. Сидел за столом совсем состарившийся, с трясущимися руками директор школы Антон Семёнович Снятков. Сидел на почётном месте (уже в «штатском») священник отец Анатолий, а рядом с ним председатель колхоза «Сталинский ударник» Дмитрий Алфеевич Дойников. Был тут и Степан Бугаев – глыбился за столом. Была тут тонкая, светлая, как берёзка, и (сейчас вдруг все это увидели) очень красивая учительница младших классов Ольга Сергеевна (и поверилось всем, что наконец-то сойдутся они – Степан и Ольга). Сидела рядом с сыном Иваном Катерина Попова, а рядом с ними и дед Попов. Пришёл и председатель сельсовета Ячин – усадили за стол. И ветеринару Глотову место было. И Васька-косой тут как тут, из бутылки по стопкам на своём конце стола разливает…
И вдруг – кто же это по дороге-то так браво идёт? Что за военный – высокий, статный, в ремнях… Да неужто ж это Оська Поляков? Он и есть!
- Сынок, сынок!.. - мать его вскочила, бросилась к сыну. А медали и ордена-то так и сияют на груди у него.
Ох, у многих девок тут сердце ёкнуло. А фельдшерица Ирина – не знает что и делать, бежать ли к нему, или… Ведь ни на один-то её привет он не ответил, а в последнем письме и вовсе известил мать, что женился.
- Так где жена-ти? - мать спросила, приходя в себя.
- Служит жена. Врач она в военном госпитале – работы сейчас много…
- Вот это дак ко времени, Осип!
- Ну-ко, товарищ майор, за победу!
-За победу, за победу!..
И пили семигоры за победу, и, не чокаясь, за невернувшихся, и за будущий дождь и урожай.
… А над озером из жаркого ли марева, из веры ли людской соткалось облако и набухало оно и отражалось в озере светлым белым островом. А потом стало быстро расти, чернеть, заполнять собой небо…