В шесть я заявила, что хочу играть на пианино, как Пушкин.
Никакие доводы о том, что Пушкин на пианино не играл на меня не действовали. Родители отказывались покупать пианино наотрез. Никто не хотел впихивать в мою комнату этот огромный деревянный комод со струнами и клавишами, никто не хотел водить меня на занятия в музыкальную школу, слушать вечноодинаковые пассажи.
Не знаю, что сказала им моя бабушка. Но папа, пообещав выкинуть её вместе с пианино из окна, если я брошу музыкалку, приобрёл таки мне злосчастный инструмент.
Во время обучения в музшколе я постоянно выла, что у меня ничего не получается, но, когда получалось – музыка захватывала меня. В первые годы мне было сложно контролировать своё отчание и я ревела навзрыд во время домашних репетиций и швыряла нотные тетради в стены. За каждой из этих истерик наблюдала бабуля, которая, не имея музыкального образования, всегда знала, где я косячу, где надо сыграть стокатто, где легато, где дольче, а где кон мото. Традиционно, после каждого занятия она выдавала мне две ириски.
Не могу понять, как моя бабушка не плюнула на меня с моим пианино. Не могу понять, где она нашла такой огромный внутренний ресурс, чтобы успокаивать меня и поддерживать на протяжении 7 лет.
Я мечтала сыграть "Лунную сонату", мне казалось, что это - вершина мастерства. Ну, и ещё, чтобы бабушка гордилась. Когда мне было 13, бабушке поставили диагноз - рак лёгких. Я стала экстренно учить сонату - мне верилось, что это может ей помочь. Она сгорела от рака за несколько месяцев. Она не успела узнать, что я выучила сонату.
Именно благодаря бабушке я узнала, что такое поддержка и любовь, политика несуждения и "не сдаваться".
