День победы был и после Отечественной войны 1812 года. Праздновали его вплоть до 1916 года, и многое было похоже на то, что мы видим теперь.
Традицию отмечать победу в войне с Наполеоном, которую соблюдали с 1814 по 1916 гг., прервала революция. В советское время праздновать победу в еще одной империалистической войне было не принято.
25 декабря 1812 г., когда последние остатки армии Наполеона были изгнаны из России, император Александр I издал Манифест «О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского». Потом были заграничные походы русской армии 1813−14 гг., завершившиеся занятием Парижа русскими и союзниками по антифранцузской коалиции. И 30 августа 1814 г. Александр I повелел: «Декабря 25 день Рождества Христова да будет отныне и днем благодарственного празднества под наименованием в кругу церковном: Рождество Спасителя нашего Иисуса Христа и воспоминание избавления церкви и Державы Российской от нашествия галлов и с ними двадесети язык» (прим.: то есть еще двух десятков народов, представители которых входили в состав Великой армии Бонапарта). Так вот и получилось «два в одном» — и день победы, и Рождество.
В течение 19 века были созданы сотни произведений искусства, увековечивших славу русских воинов в 1812 г., и постепенно сложилась народная историческая память о тех людях и событиях, которые и сегодня сразу вспоминаются при упоминании войны с Наполеоном. Бородино, Кутузов, Багратион, Барклай, Давыдов и Кожина, пожар Москвы, отступление по Смоленской дороге и Березина, — все это вспоминали в 19 в. так же, как сегодня при словах «День победы» вспоминаются Жуков, Рокоссовский, Конев, блокада Ленинграда, Сталинград, Курск и Берлин.
Медаль на Владимирской ленте в честь 100-летия победы была чем-то вроде георгиевской ленточки нашего времени.
Время от времени к годовщине избавления от «галлов» открывались мемориальные строения и иные «места памяти».
Особенно пышно отмечался 100-летний юбилей в 1912 г. Император хотел придать празднику «значение общенародного торжества». Причем на сей раз, чтобы все-таки как-то отделить праздник от рождества, его назначили на годовщину Бородинского сражения — 26 августа.
Николай Второй с семьей приехал на автомобиле, затем на коне объехал выстроенные войска — лейб-гвардии Измайловский и лейб-гвардии Московский полк, Гренадерский корпус и 29-й пехотный Черниговский полк. Состоялись и торжественная литургия, и посещение могил павших героев. До 29 августа торжества продолжались в Москве.
Праздник, сопровождавшийся раздачей памятных медалей, смотрами, молебнами и открытием новых памятников, был роскошен.
Но кое-что все же несколько омрачило торжества — история с «фейковыми» и бедными ветеранами. Как писал А. И. Куприн, «какой-то быстрый государственный ум подал внезапную мысль: собрать на бородинских позициях возможно большее количество ветеранов, принимавших участие в приснопамятном сражении, а также просто древних старожилов, которые имели случай видеть Наполеона». Чиновники на местах нашли 25 человек, помнивших события 1812 года или участвовавших в них. Самому молодому из них, И. Машарскому, было 108 лет, и он был свидетелем одного из сражений французов и русских на Петербургском направлении; а самому старому, Акиму Винтонюку — 124 года, и он был настоящим ветераном, фельдфебелем 53-го пехотного Волынского полка. Ветеран Винтонюк и еще четверо свидетелей войны с Бонапартом приехали на празднество и говорили с императором.
Потом оказалось, что некоторые из найденных чиновниками ветеранов не были таковыми. Угодливые губернаторы хотели во что бы то ни стало выполнить распоряжение.