Битых детей видно сразу.
Нет-нет, не по зашуганности выражения лица. Из них могут вырасти такие..., которые кого хочешь испугают.
Но что-то в них есть неуловимое... общее...
Такое же общее выражение лица у битых своими мужьями жён. Даже если они потом превращаются в стерв и мегер.
То ли от испытанного унижения, то ли от страха.
Ведь это не столько больно, сколько унизительно и страшно - испытать физическое насилие. От самого близкого человека.
За 16 лет я шлепнула ребёнка один раз - по попе. В его 5 лет. По сравнению с ним, маленьким и беззащитным, я была великаном. От которого он не ожидал ничего плохого. Добрый великан.
Как мне потом было стыдно. Наверное, никогда в жизни я не испытывала такой жгучий стыд, как от этого шлепка.
Сама не знаю, что на меня нашло. Никогда в жизни ни до, ни после у меня не было желания причинить ему боль. Никакой аффект; нервы, стрессы не заставили бы меня даже пальцем тронуть ребёнка. Кроме того дурацкого случая. Это был просто шлёпок по попе, но ребёнок заплакал. От обиды и страха.
Мою подружку Наташу наказывали за двойки. Однажды она умудрилась отхватить две пары в день и отказалась идти домой. Тетя Галя, Наташина мама, искала ее с милицией. Я знала, где Наташа, но никому не сказала. Тетя Галя рыдала у нас дома, пытаясь выудить у меня любую информацию, куда могла исчезнуть Наташа, пила валерьянку, а я смотрела на Наташину маму и не верила ей. Я не представляла, как женщина, которая бьет своего ребёнка, может плакать, откуда у неё слёзы, откуда у неё сердце.
Утром Наташа пришла в школу - помятая, голодная. Вся школа уже гудела: ребёнок потерялся, Наташу накормили, вызвали тетю Галю, но Наташа наотрез отказалась к ней выходить.
Кстати, тетя Галя так и не узнала, почему Наташа не пришла домой. И никто не узнал.
Моя мама тоже наказывала меня ремнём, хоть и редко, и я помню тот жгучий стыд - стыд ребёнка, которого ударила мама. Тогда время было другое, наказание ремнём даже поощрялось, мол, без этого не воспитаешь человека.
Когда мне было 12 лет, я сказала маме: «Ещё раз ударишь, я уйду из дома». Моя мама тоже не знала о причинах Наташиного демарша, но мне поверила сразу же.
Когда Наташа забеременела, она заявила:
- Рука у меня отсохнет, если я ударю своего ребёнка.
Уже спустя годы Наташа призналась, что шлепала, конечно, но до 5 лет. Мол, до пяти лет они ничего не помнят, и у них нет этого чувства битости.
Как-то мы с Наташей, уже взрослые тети, вспоминали детство. И тот случай, когда Наташа провела вне дома одну ночь. Как ей было страшно, но мама была ещё страшнее.
Я спросила Наташу:
- А ты узнавала у своего, помнит он твои шлёпки?
- Нет, - ответила Наташа, - Мне страшно спрашивать.
И мне страшно спрашивать.
Когда я рассказала сестре про Наташу и про свой шлёпок, она засмеялась:
- Да будет тебе. Ну кого в детстве не били, а ты про какой-то шлёпок.
- А ты своего лупила? - спросила я сестру.
- Лет в 5 шлепала и за дело - ответила сестра легко.
- Интересно, а твой ребёнок это помнит?
Сестра задумалась:
- Даже спрашивать не буду, да ну нафиг. А вдруг помнит? От стыда можно сквозь землю провалиться.
А вот моя мама меня спросила. В мои 25 лет. И я ответила маме:
- Я все помню.
Во-первых, был ремень, а не шлёпок, во-вторых, мне было не 5 лет, в-третьих, я хотела, чтобы мама знала: я помню.