Всю жизнь мой дядя профессионально играл на виолончели. Просто обожал это дело. Садился перед пюпитром, выпучивал глаза и возбуждено водил смычком вверх-вниз. Любил, когда на него смотрят. В такие моменты дядя морщился и закатывал глаза. В оркестровой яме по экспрессии ему не было равных.
На работе у него со всеми были нормальные отношения. Конфликты возникали только с духовиками. При нем они с ухмылкой переглядывались, когда дули в свои трубы. Дяде все время казалось, что они подозревают, что ему больше нравится играть на контрабасе, а не на виолончели. Как-то раз один из духовиков застал его, играющим в дуэте с другим контрабасистом. С тех пор и пошли эти переглядки.
Мой дядя очень грустил. Вечерами, когда смеркалось, он брал свой контрабас, выбирался на крышу и в одиночестве импровизировал. Еле уловимые звуки передавали району вибрации грусти тайного контрабасиста. Моментами он порывался открыто сменить амплуа, но что-то его удерживало.
В какой-то момент, дядя не выдержал. Во время гастрольного тура дядя с труппой был в Германии. Там и остался. Его быстро пристроили по новой специальности.
Шло время, дядю все устраивало. Он играл на любимом инструменте. Общался с другими контрабасистами. Но однажды, под рождество, на репетиции, когда все были навеселе, дядя случайно увидел, как его коллеги-контрабасисты по очереди играют на скрипке. Это стало ударом для русского контрабасиста.
На следующий день он разломал свой пюпитр, пюпитры своих коллег и вырвал струны на всех контрабасах. Через год он вернулся в Россию и стал духовиком.
Вот такая история, друзья.