Бывает ли вам жалко слова? Вот жило-было слово, существовало, в живой речи купалось, язык берегло, а подошло время, оно возьми и уйди из обихода! Не встретишь, не прочитаешь. И было-то яркое, чистое, самоцветное, а вдруг сгинуло, найдёшь разве что в словаре у Даля.
Мне бывает жалко. Случалось, даже спасать такое слово пытался. Начинал в разговоре употреблять, в письменной рече нарочито вставлять. «Соблаговолите», например. Или «полыстня«, «шемела«. На меня с недоумением поглядывали - что, дескать, это значит? Откуда?
И значило это только одно - умерло хорошее слово, не вернётся.
То же щемящее чувство возникает, когда пропадают сказки. И тоже спасти их хочется. Куда мы, как народ, без своих сказок? Незаслуженно отставленных, забытых.
Вот одна, например. Может, тоже сердце откликнется. Тоже захочется жизнь продлить...
Как у нас на селе заспорил Лука с Петром, сомутилася вода с песком, у невестки с золовками был бой большой: на том бою кашу-горюху поранили, киселя-горюна во полон взяли, репу с морковью подкопом сполонили, капусту под меч приклонили.
А я на бой не поспел, на лавочке просидел.
В то время жили мы шесть братьев — все Агафоны, батюшка был Тарас, а матушка — не помню, как звалась. Пусть будет Маланья. Я-то родом был меньшой, да разумом самый большой.
Уродилась у нас гречиха предобрая. Люди вышли в поле жать, а мы в бороздах лежать; до обеда пролежали, после обеда проспали и наставили много хлеба: скирда от скирды, как от Казани до Москвы. Стали молотить — вышла аж горсть гречихи.
На другой год батюшка спрашивает:
— Сынки мои возлюбленные, где нам нынче гречиху сеять?
Я — брат меньшой, да разумом большой, говорю:
— Посеем на печке!
Посеяли на печке, а изба у нас большая: на первом венце порог, на другом потолок, окна и двери буравом наверчены, хоть сидеть в избе нельзя, да лёжа гожа.
Уродила гречка, сломалась печка. А я — родом меньшой, да разумом наибольшой.
— Надобно, — говорю, — гречиху косить, в омет свозить.
— Где же нам омет метать?
— Как где? На печном столбе: место порожнее.
Сметали омет. Была у нас в дому кошка лыса: почуй она, что в гречихе крыса, бросилась ловить и прямо-таки о печной столб лбом пришлась; омет упал да в лохань попал. Шесть братьев горевать: как из лохани омет убирать?
На ту пору пришла кобыла сера, омет из лохани съела; стала вон из избы бежать, да в дверях и завязла - задние ноги в избе, а передние на улице. Как начала скакать, избу по улице таскать; а мы сидим да глядим: что будет? Кобыла вырвалась, я сейчас в гриву ей вцепился, верхом на нее ввалился и поехал в кабак.
Разгулялся там добрый молодец; попалось мне в глаза у целовальника ружье славное.
— Что, — спрашиваю, — заветное аль продажное?
— Продажное.
Полтину заплатил, да ружье купил. Поехал в дубовую рощу за дичью; гляжу: сидит тетерев на дубу. Я прицелился, а кремня-то нет! Коли в город за кремнем, будет десять верст — далеко, птица улетит.
Думаючи этак сам с собою, задел невзначай шубой за сук; кобыла рванула с испугу да как треснет меня башкой о дерево — так искры из глаз и посыпались! Одна упала на полку, ружье выстрелило и убило тетерева. Тетерев упал да на зайца попал, а заяц сгоряча вскочил, да убил косача!
Тут я обозом в Саратов отправился; торговал-продавал, на пятьсот рублей дичины сбывал.
На те деньги женился, взял себе славну девушку.
Теперь ни дров, ни лучины; живу себе без кручины.
