Голод заставил Курбата Никифорова подняться и двинуться на запах деревенского дыма. Оторвавшись от погони, он шел полночи наугад через лесные дебри, а когда почувствовал, что больше ничего не грозит, рухнул наземь, подгребая под себя палую листву. Так и заснул. Солнце поднялось уже достаточно высоко, а Курбат все спал, набираясь силы от сырой земли. И только голод смог отогнать сон прочь.
Он шел, на ходу продирая заспанные веки, разминая сильными короткопалыми ладонями затекшее лицо. Шел, не думая хоронится. И лишь внезапный выстрел заставил его вспомнить о том, что кругом могут быть поляки.
Упав на живот, раздвинул смородиновый куст. Небольшая деревня — всего одиннадцать изб — пыхтела в низкое небо печными трубами. «Бабы обрядились недавно. Молочка бы счас!» - подумал про себя Курбат, но завидев всадника, тут же вжал голову в плечи.
Небольшой отряд польских фуражиров хозяйничал в деревне, как у себя дома: из амбаров и ям вытаскивались продукты, опустошались сеновалы, падал убитый скот. По центру деревни возвышался старый раскидистый дуб. К нему поляки стаскивали отобранное у крестьян. Под дубом верхом на огненном коне ежился шляхтич, разодетый, словно на великий праздник.
Курбат подтянул ногу и нащупал за голенищем рукоять ножа-лисички, которым он владел с детства так же, как столовой ложкой.
В крайней от леса избе истошно кричала молодая баба под хохот и зубоскальство военных. Кудлатый мужичок, видно ее муж, крестился, стоя на коленях спиной к крыльцу, чумазые дети птичьей стайкой жались к коровнику.
Курбат хорошо знал эту деревню — из нее родом была его жена, погибшая в прошлом году на весенней переправе через Днепр. Крутая, невесть откуда взявшая, волна опрокинула тогда их лодку — Акулина его даже вскрикнуть не успела, как пошла ко дну. Тщетно он пытался нащупать ее в мутной воде, напрасно нырял в страшный холод с широко распахнутыми глазами. Так и скрылась она в царстве царя Водяного. Сгинула без следа. Увез тогда троих своих детишек к матери под Починок Курбат, а сам попросился на воинскую службу.
Ратная наука давалась ему легко, видать глубоко в крови жила какая-то сила, завещанная далекими предками. И сила эта проступала в чертах лица, в высоких скулах, в тяжелом прищуре. Лук и стрелы были его излюбленными вещами, а нож-лисичку мог он метнуть аккурат в девичье кольцо с пяти шагов и при этом не попортить полировку. А если с коня на полном скаку, то попадал в яблоко.
Через год дослужился Никифоров до стрелецкого десятника. И пошел бы дальше в гору, но судьба-злодейка столкнула с пути прямого — оказался по-глупости среди тех, кто недоволен был безклюевыми московскими царями. И не то, чтобы они поляков приветствовали, но считали, что из двух зол Сигизмунд лучше. Спорил с ними Курбат, но властям не доносил. А потом и заговор открылся — помели всех и его заодно.
Так и оказался у заплечников Никона Олексъевича. Но дьяк хорошо чувствовал породу людей и про Курбата про себя понял: этот не предатель. Но просто так Никон еще никого не отпускал.
Курбат на животе пополз к крайней избе, откуда крик бабы уже перешел на сдавленный хрип и жалобный стон. Хоронясь за редкими кустиками, используя каждый бугор, ему удалось приблизиться к дворовой части избы. Метнулся к заднему входу, осторожно потянул дверь — подалась легко без скрипа. Он бесшумно, все так же на животе, переполз через порог, поднялся, прошмыгнул в бабий закут.
- Иржи, давай быстрее! Нас уже ждут! - поляк прошел в полушаге от Курбата.
...Будет тебе ужо мед с малинкой!.. Скрипнул зубами Никифоров и коротким локтевым движением метнул лисичку.
Острая сталь вошла чуть ниже затылка, пробив основание черепа. Поляк даже не успел вскрикнуть. Он умер еще стоя. Плоть постояла несколько мгновений и рухнула, словно сырой чурбан, переносицей о край лавки, на которой стояла посуда для дойки и обряжения. На шум выскочил второй, на ходу завязывая штаны. Курбат снял со стены лесу, попробовал на прочность и тенью вырос у него за спиной. Молниеносное движение рук — и леса уже обвилась вокруг шеи, глубоко врезалась в кожу. Никифоров подождал, пока тело не перестанет дергаться, вложив до темноты в глазах всю свою недюжинную силу. Осторожно опустил на пол покойника. Взяв в качестве трофея пехотный палаш, два пистолета и немецкий бандолет, выскочил через тот же задний вход на двор. Пригибаясь, пересек огород, скользнул за калитку и пополз вдоль заборов к навозной куче. Навоз - самое лучшее место для укрытия. Загнал пулю и прицелился в конного под дубом. Вокруг щеголя никого не было. Курбат прикинул, что после выстрела облако дыма за минуту отнесет ветром шагов на двадцать-тридцать. Значит туда по идее и должен бросится неприятель в поисках стрелка. Но он их сильно переоценил.
Расстояние было небольшим, поэтому Курбат решил стрелять в лицо. В улыбающуюся, надменную рожу. Прицелился. Сцэк! Осечка. Еще раз. Опять осечка...Твою же мать!... На третий раз грянуло. Дым оттащило ветром и глазам открылась апокалипсическая картина: всадник продолжал сидеть на лошади, только вместо лица была сплошная кровавая каша. Минуту-две стояла оглушительная тишина, примолк даже домашний скот.
А потом случилось то, чего Курбат ну никак не ожидал от поляков. Вооруженные до зубов воины короля Сигизмунда, представители одной из лучших европейских армий, словно зайцы попрыгали в сани и помчались, не разбирая дороги, прочь из деревни. Курбат вскочил на навозную кучу и с обеих рук выстрелил вдогонку из пистолетов.
Европейцы, потеряв командира, не редко в панике покидали поля сражений. Но чтобы восемь от одного! Хотя хороший стрелец мог стоить и больше.
Перезарядив на всякий случай оба пистолета, Никифоров вышел к дубу. Мертвый всадник по-прежнему сидел верхом. А рыжий конь, чуть наклонив морду, пялился на подходившего человека, сведя в кучу глаза.
Курбат вытащил ногу покойника из стремени и тело повалилось на землю.
- Похороните его. - негромко сказал он подошедшим крестьянам.
- Ты хто, батюшка? - спросила из толпы какая-то старуха.
- А теперь ужо и не знаю. - пожал плечами Курбат. - Вы эта... и тама двоих тоже... - показал рукой на дальнюю избу, на крыльце которой с растрепанными волосами стояла изнасилованная поляками баба.
- Да в лес их свезти, пусть волки пируют! - сказал широкоплечий крестьянин.
- Волки падаль не едят. - ответил Курбат. - Схороните так, чтобы найти никто не мог.
- Так ведь оне же вернуться! Вернуться! - заверещал высоким голосом тощий старик. - Пошто ты нам эдак-то удружил, а?! Ну забрали бы запасы, да ушли бы себе восвояси. Нам ведь не впервой хищников перетерпливать!
- Вам може и не впервой, а мне тяжко видеть! - Курбат поднял пистолет и выстрелил старику в лоб. - Не будешь другим души мутить!
Старик шлепнулся в сырой снег без единого звука. Вся деревня одновременно ахнула.
- Закопайте их. А сами уходите.
- Куды ж, батюшка, идти-то? - опять подала голос старуха.
- В Смоленск к Шеину Михайло Борисычу. Скажите стражникам, что к дьяку Никону Саввичу с посланием от Курбата Никифорова. Тама сейчас лишние руки не помешают, заодно и припасов привезете. Коров в сани запрягайте, чтобы на себе лишнее не тащить.
- А то литовцы нам дадут пройти? - кашлянула старуха.
- А то ты, Яга старая, не хаживала? - ответил Никифоров.
- Хаживала. - опустила голову старуха.
- Ну, то-то. С восточной стороны между ихними кордонами проскочить можно, на большее у них силы покамест нет. Покамест. В кордоне по пять-шесть человек, а у вас есть немецкая пищаль, два пистолета и самострелы небось охотничьи имеются.
- Имеются. - кивнул широкоплечий крестьянин.
- Отобьетесь. - сказал Курбат, поглядев на крестьянина. - А ты кузнец иль как?
- Кузнец. - утвердительно ответил тот.
- Тогда прихвати железа поболе.
- Ну чего стоим? - твердо сказала старуха. - Нынче луны не будет. Ишь вон небо-то затянуто. Пошли сбираться.
Курбат Никифоров вскочил на рыжего коня, поправил на поясе пистолет и палаш.
- Ну не поминайте лихом!
- Погоди! - сквозь толпу крестьян пробиралась растрепанная баба. - Погоди. Возьми меня с собой.
- Рехнулась? - строго спросил Курбат. - А дети как же?
- А коли и дети матери на помощь не пришли, то как быть? А его - глаза бы не видели. - кивнула она на стоящего в стороне мужика.
- Муж? - спросил Курбат
- А то кто ж... Ночью наденет сапоги с подковками и бить меня будет ногами, пока дух не испущу.
- Э-э-х — скривился Курбат и ударил рыжего под бока.
Баба вспененной птицей взлетела на круп коня.
- Ишь ловкая! - выдохнул стрелец.
- А тебе, - посмотрел на старуху, - наказ даю: найти дьяка Никона и спросить, прощает ли он стрельца Курбата Никифорова?
- А как тебе передать потом? - спросила старуха.
- А то ты, старая Яга, не скумекаешь?
Ий-я-ха!.. Конь полетел по раскисшей осенней дороге, разбрасывая куски грязи, унося седоков в неизвестность.
Окаменевшие крестьяне долго смотрели им вслед, не решаясь проронить ни звука, пока те не скрылись в быстро набежавших сумерках.
Застоявшийся без дела конь, не чувствовал на себе тяжести двух тел, летел выставив вперед морду с белым пятном чуть выше ноздрей.
- Погуляем! - повернувшись к спутнице, крикнул Курбат.
Баба кивнула, явно не понимая смысла слова и не видя шального блеска в глазах стрельца
В седельной суме убитого шляхтича гулко позвякивало серебро, покрывался изморозью клюв притороченного чекана.
- Про Белого Волка слыхала?
- Слыхала! - кивнула баба.
- Подсобим ему?
- Подсобим. Я на все согласная.
- А мне такая и нужна! - улыбнулся Никифоров. - Недалече отсель есть один брошенный хутор. Там и остановимся.
- Это Мымриковский никак?
- Може и Мымриковский.
- Так тама чумой всех повыкосило.
- Чума холодов боится. Любая хворь ниспосланная от морозов бежит. Так что, девка, не бойся.
- Так я уже давно не девка.
- Девка! — вона прыти еще сколько! И почем мне знать: как тебя звать-величать!
- Матреной!
- Вот, Матрена, хорошо, что в том хуторе чума побывала. Никто лишний не сунется. Слух о чуме — наша с тобой верная стража.
- Но еду трогать все одно нельзя.
- Мясо и не будем. А вот крупы какие найдем: ничего с нами не будет.
- Я тебе верю.
- А мне такая и нужна! - снова улыбнулся Курбат.
Проехав несколько верст, они увидели хутор. Ладный, крепкий с просторной людской и тремя большими хлевами, он прижимался спиной к лесу, а передом выходил к чернеющим водам Днепра. Посередь двора на прямых бревенчатых ногах высился амбар, а у самой воды манила к себе сложенной поленицей банька.
Курбат аж причмокнул.
- А хозяев сожгли?
- Сожгли. - ответила Матрена. - Хотели и весь хутор сжечь, но не смогли.
- Рука на такое не поднялась?
- И рука не поднялась и огонь не взял. Ишь вон, - Матрена показала рукой на угол дома. - Пробовали, но бревна, как заговоренные, огонь оттолкнули.
- Есть такая водица специальная, если ей дерево пропитать, то огонь не возьмет. Хозяин поди ж секреты водицы этой знал.
- Он много чего знал, потому и жил, сторонясь людей. Знахарем был. А сама вот не уберегся.
- Чума, девка, всех косит без разбору. Ну, слазь что ли. Пойдем жилье наше осматривать!
- Пойдем. - просветлев ликом, кивнула Матрена.
Курбат завел в стойло коня, положил охапку сена и пошел в дом затапливать печь. Матрена, тем временем, побывала в кладовой, нашла там пшеничную крупу, соль и сухую рыбу. К мясу, как велел Курбат, не прикоснулась. Принесла все это в дом. Набрала в чугунок воды и поставила в печь.
Они ели, глядя друг на друга, словно оценивая. А потом, не раздеваясь, легли на лавку. Уже совсем стемнело.
- Света не зажигай! - сказал Курбат? - Топить печь только ночью.
- Не буду. - Ответила Матрена прижимаясь к нему. - Сразу возьмешь меня? Сама дивлюсь своей податливости!
- А мне такая и нужна! - Курбат сверкнул в темноте глазами.
- А еще какая?
- Легкая, как лебяжий пух.
- Такая и буду. - сказала баба, сильнее прижимаясь к Курбату.
Он проснулся часа через четыре от лихорадочного стука собственного сердца. Звенело в ушах, сдавливало горло, по хребту то вниз, то вверх проносились мурашки. Встал, выпил залпом ковш воды, попробовал снова лечь. Со стены кривым, зазубренным клювом призывно сверкнул чекан. Курбат понял: явилась за ним сила небесная, только образ свой по неведомым причинам не кажет.
...Матушка Богородица, веди меня волею своею...
И была ночь глубокая и черная, как стрелецкий запой. Курбат снял со стены чекан, щелкнул ногтем большого пальца по клюву — сталь отозвалась.
...А кто с мечом к нам войдет, тот пусть от того меча и погибнет...Вспомнились слова из Нагорной.
Он бросил взгляд на спящую Матрену, но в темноте не разглядел ее лица.