Троллейбус остановился возле знакомого фонаря. Как и в прошлые годы, матовый плафон треснул, трещина походила на зигзаг молнии, казалось стоит подуть ветру посильнее - тротуар покроется мелкими осколками И жемчужной стеклянной пылью.
Я сошла с троллейбуса, я кивнула фонарю, словно старому другу, и сказала тихо, так, чтобы только он один слышал:
- А ты все такой же, старик....
Потом завернула за угол и остановилась. Улица показалась мне вдруг чужой. Потому что моего дома не было. Совсем не было. Его снесли, и три соседних дома снесли тоже.
Легкий ветерок нес над пустырем обманчивое тепло ранней осени. Что будет потом на этом месте? - подумала я бульвар с аккуратными деревьями, рябыми от солнца дорожками? Или высотное здание, все в огнях хорошо промытых окон? Или школа, в которой будут учиться только в одну смену?
Не все ли равно? Дома нет и не будет. Моего дома. Но он никогда не переставал жить в моем воображении, этот старый, серый двухэтажный особняк с полукруглой аркой двора, в котором, в самом дальнем углу двора, росли мохнатые лопухи, а из дровяных сараев, стоящих в ряд, пахло одинаково - сдобным запахом березовой коры.
Я много ездила, видела новые города и страны, старела, совершала ошибки и старалась исправить их; я год от года менялась, а где - то далеко -далеко, на Мытной улице, доме, который казался вечным, жила девчонка, удивительно знакома мне. Она не менялась, оставалась все такой же доверчивой, смешной, нерасчетливой, обидно нехитрой.
Я часто думала о ней. Не только о ней, но и о тех друзьях, что с нею жили в том самом доме в недосягаемой стране - Детство.
Я посмотрела на небо. Оно было чистым, нигде ни облачка, но уже готовым принять вечер. Скоро на нем появятся первые звезды...
