Продолжение. Начало здесь:
Дневник пионерки. Глава 1. Мамина школа
Глава 2. Алло, мы ищем таланты!..
Глава 3. Больше хороших товаров
Глава 4. Служу Советскому Союзу!
Глава 5. Сельский час
Глава 6. Голубой огонёк
Глава 7. Взрослым о детях
Глава 10. Рейс 222
Глава 11. Дым костра
Глава 12. Будильник
Глава 13. Программа "Время"
Глава 14. Здоровье
Однажды во время очередных московских каникул застаю в метро такую картинку: пять интеллигентных старушек, подобрав юбки, несутся в вагон; одна, которая с палкой, заметно отстает и кричит на всю станцию: «Девчонки, подождите!». Но, увидев мои округлившиеся глаза, ужасно смущается:
- Все забываю, что мы постарели…
Пропускаю «девчонок» вперед, а сама думаю: вот и мы где-то лет через семьдесят будем так же друг другу кричать… Мы – это я, Марча, Ира Воробьева, Л.В. и Л.Ц. – дворовая компания, сложившаяся по территориальному принципу и просуществовавшая вплоть до поступления в институт. Комфортнее всего мне, конечно же, с Марчей – мы даже сидим за одной партой. Вообще-то, мою генеральную подругу зовут Марина, но еще в начальной школе дочка «Мао Дзэдуна» Эля решила всех нас переименовать, и получилось из Марины – Марча, из Лены – Ленча, из меня – Нанча... Не прилепилось ни к кому; но Марча – это Марча, так ее зовут все, включая одноклассников и взрослых… У Марчи есть огромное достоинство: всех людей она принимает такими, какие они есть, с ней притворяться не надо. Но интереснее мне с Л.В., начитанной, яркой, красивой и крайне неудобной в общении девочкой. Л.В. – человек настроения и одним словом может тебя кольнуть так, что укол остается надолго. Ира Воробьева - ближайшая соседка; с ней дружить просто удобно. А с Л.Ц. мы вдвоем не дружили; Л.Ц. нечасто выходит во двор – ее мать больна рассеянным склерозом, и на Ленке - весь дом.
Чем мы занимаемся? Гуляем вокруг больницы, вокруг Больничного городка и без конца говорим. Наши разговоры – не только отражение людей и ситуаций, но в равной мере - книг и впечатлений. Может, книги занимают и большее место. Читаем-обсуждаем всё подряд, начиная с русской-советской классики и заканчивая Войнич, Теодором Драйзером и Голсуорси. Каждые выходные ездим в кино; кинотеатров в Шарье аж четыре штуки, но мы предпочитаем «Мир», где афиша меняется регулярно - большой, громоздкий, гулкий, построенный по тому самому проекту архитектора Жолтовского, который, кажется, растиражирован в СССР до бесконечности. Смотрим все, что показывают – «Фантомаса», «Жандарм женится» плюс все советские госзаказы. И вот что я замечаю: о чем бы ни был фильм, каков бы ни оказался его художественный уровень, я всегда чувствую тяжесть и выхожу на свет точно придавленная этой тяжелой сталинской архитектурой. А ведь проект Жолтовского – копия виллы Палладио, созданной, между прочим, в одну из самых гуманных эпох - в эпоху Ренессанса. В чем же дело? Как написал Григорий Ревзин, та формула гармонизации, которую придумал для своей эпохи Палладио, отнюдь не гармонизует эпоху сталинизма, и хотя типовой кинотеатр Ивана Жолтовского повторяет палладианскую виллу, понимаешь «не то, что мир создан Богом с помощью пифагорейских пропорций, а то, что он создан Сталиным путем НКВДшных проскрипций». То есть архитектура всегда отражает время, в которое она создана, а время, которое приходит следом, вчитывает в эту архитектуру присущий ей смысл. В общем, кинотеатры Жолтовского ничего, кроме ужасов сталинизма, транслировать и не могут...
Кроме как в кино, в Шарье сходить некуда, и мы, подталкиваемые зудом общения, собираемся то у Марчи, то у Л. В., но чаще всего – у меня. Я располагаю такой роскошью, как своя комната, к тому же мамочка предпочитает, чтобы мы были у нее «на глазах». Хоть на глазах, хоть за гаражами уличить нас, «парковских девочек», просто не в чем – даже в семнадцать лет такие грехи, как сигареты, алкоголь и «мальчики», просто не входят в нашу ментальность. Кроме книг входит что? Ну, уж точно не телевизор. Даже самая популярная передача «А ну-ка, девушки!», где отобранные по профессиональному признаку молодые особы радостно в чем-то там соревнуются, проходит мимо нас. В моде школьников того времени – непременно спортивные секции и всякие кружки по интересам. Кружков (конечно же, бесплатных) - пруд пруди, успевай только заниматься.
Вот сказала, что мальчиков не было, но ведь это не так. Мальчики, конечно же, есть, но никаких пар и телесных контактов - мы, как правило, дружим компанией. Класса до восьмого нас в некоторой степени интересуют соседские персонажи – ровно до того момента, пока на горизонте не появляется Мальчик Из Другой Школы, с которым я вместе ездила в Мега-Артек. В Артеке мы почти не виделись, когда вернулись домой – тоже, пока случайно не встретились в нашем парке на летней волейбольной площадке. Мальчик Из Другой Школы был со своими приятелями, я – со своими подругами, нас пригласили поиграть и – закрутилось. В волейбол я играю ужасно, мячи отбиваю через четыре раза на пятый, под сеткой стоять не умею, но дело же не в волейболе! Как я уже говорила, Мальчик Из Другой Школы – его звали Володя – стал моим самым настоящим поклонником, и это выражалось в том, что он неизменно был рядом. Вечерами – в виде телефонных звонков продолжительностью около часа, ради которых каждый день бегал из своего микрорайона в центр города, где стояли два телефона-автомата. В выходные – на скамейке нашего двора, где должна была появиться и я. Но одна я, конечно же, не появлялась – всегда приходила с девчонками. Володя тоже был не один, а с друзьями - так появились Саша, Андрей и Олег, а также разные временные персонажи плюс волейбол, пикники и, естественно, вечеринки.
Вечеринки всегда имели повод в виде какого-нибудь дня рождения или Седьмого ноября/Восьмого марта/Первого мая и всегда заканчивались танцами. Нет, никаких поцелуев за кремовыми шторами – все влюбленности были, что называется, мимо, но они наличествовали, а значит, присутствовал необходимый для развития сюжета конфликт. А сюжет продолжался не год и не два… Итак, я была влюблена в Мальчика из нашего класса, что не отменяло периодической влюбленности в одного временного (очень интересного) персонажа, Володя (сильно) и Андрей (слегка) были влюблены в меня. Саша сначала (слегка) - в Л.В., затем – в меня (сильно); Л.В. – в Олега, Олег – ни в кого, Марча и Л.Ц. – в Володю… Вот отчего я не влюбилась в этого оптимистичного, положительного, обожаемого мамочкой Володю? Внешность он имел такую, с какой обычно изображали на плакатах комсомольцев со знаменем: правильные черты лица, широкая улыбка, аккуратно подстриженные волосы зачесаны назад. Плюс прекрасно учился. Плюс спортсмен. Плюс поэт. И еще штук пять разных плюсов. Володя, собственно, и стал несущей конструкцией нашей компании, которая без него давно бы развалилась; ну, а главные женские партии исполняли я и Л.В. Главные партии исполнять очень приятно, но еще приятнее иметь собственный круг, состоящий не из одноклассников или соседей, а из мальчиков, которые не только старше, но и учатся в другой школе. Основным в нашей тусовке (словцо появилось значительно позже) считался Володя. Зато Андрей (классическая роль второго плана) был отменным красавцем, прозванным за благородную внешность «Мушкетером», Олег – эффектным и харизматичным, а Саша – остроумным и веселым. С Сашей у меня даже случилось некое подобие романа, но, как все романы, произрастающие из любопытства, он быстро завял, Сашка проходил в моих поклонниках несколько лет, а с Л.В. мы тогда чуть не поссорились.
Должно быть, эта наша компания, которую я теперь вспоминаю с теплом, просуществовала бы невесть сколько, не вздумай Володя со мной объясниться. Это теперь мне радостно доставать из сундука и перебирать (были, были!!) своих прежних поклонников. А тогда ведь еле выдержала его романтический бред. Стояла, слушала в подъезде минут сорок. Зачем? Затем, чтоб после обсудить с подругами. Ситуация на тот момент, правда, осложнилась тем, что в Володю влюбилась моя Марча, но ведь и я была несчастливо влюблена во Временного Персонажа! О чем и сообщила Володе: во-первых, чтобы он отстал, а во-вторых, чтоб не думал, что он один такой, с непринятыми чувствами. Володя и отстал (на время), но сначала принес мне три толстенные тетради стихов, я открыла и ахнула - почти все они были посвящены мне… Отдал, дрожит и говорит, как булгаковский Иван Бездомный:
- Больше я стихов писать не буду.
А сам, как все отвергнутые любовники, думает: может, эта кудрявая кукла прочтет и оценит мой богатый внутренний мир? (В школе я была на редкость кудрява и только много позже стала тщательно вытягивать волосы.) Бедный Володя! Ну, не бывает так, чтобы сначала не любили-не любили, а потом оценили и полюбили. А стихи… Вот скажите, куда я их дела? Показывала бы потом детям и внукам как доказательство своей востребованности. Тем более что с поклонниками, прямо скажем, не всегда было все столь благополучно, как в те урожайные годы…
Да-с, поклонники наличествуют, а сакраментальная фраза об отсутствии секса в Советском Союзе – почти правда. Секс, конечно же, есть, но в школьной среде, о которой я сейчас пишу, это редкие, единичные случаи. И если последствия школьного секса раз в десять лет вдруг выплывают на всеобщее обозрение, это громадный скандал. Такой, какой произошел, когда я училась в десятом. Вдруг поползли разговоры о том, что девочка из девятого «А» беременна на позднем сроке и по этой причине не может ходить в школу. Для моих ушей новость настолько одиозна, что просто не может быть правдой. Тем не менее, все только об этом и говорят, учителя начинают смотреть вбок и выразительно молчать, и однажды наш классный руководитель, вздохнув, объявляет классный час и в максимально элегантных выражениях излагает позицию педколлектива по этому страшному поводу. Мол, читать он здесь морали никому не собирается, но искренне жалеет девочку, которая «своим необдуманным поступком» лишила себя многих возможностей юности – например, учиться и путешествовать. Мы молча слушаем и тоже смотрим вбок; девочку ужас как жаль, потому что твоя интимная жизнь не должна становиться первополосной новостью твоего коллектива, и в моей голове крутится одна-единственная мысль: как же эту несчастную теперь уберечь-то от суицида? И девочка хорошая, не какая-нибудь оторва. Чтобы успокоить читателя, скажу: все закончилось оптимально, родился мальчик, и юная мама где-то потом доучилась…
Но я опять отвлеклась, а хотела порассуждать о месте школы в Советском Союзе. В таких городках, как Шарья, школа и сейчас, в эпоху гаджетов и интернета, играет колоссальную роль, а тогда, во времена одной программы телевидения и единственной городской газеты, эта школа была всем - культурным и спортивным центром, в конце концов, местом встречи и выходом в свет.
В школу интересно ходить не только из-за «моего» Мальчика. После восьмого класса у нас произошел колоссальный отсев, балласт отправился в ПТУ[1] (классическая воспитательная страшилка: «Не будешь учиться – отправим в ПТУ), а в наш девятый «Б» пришли ребята из школ-восьмилеток. Но главное – мальчишек в классе стало больше, чем девчонок, и мальчики все – интересные; может быть, даже не каждый в отдельности, но все вместе – уж точно. В итоге все по новой перевлюблялись друг в друга (кроме меня), на экраны вышел главный фильм о любви «Вам и не снилось…», который мы пересмотрели раз по пять. И самое главное – наконец-то у нас появился настоящий классный руководитель, а не вздорные тетки-климактерички. Классного зовут Владимир Арсеньевич Новиков, он – самый интересный мужчина во всей школе. Нет, «Арсеньич», как мы зовем его за глаза, не просто классный, он – потрясающий. Ну, и что, что химик; благодаря его удивительной манере преподавать (весь урок мы сидим, раскрыв рты) химию знают все, включая закоренелых гуманитариев, и вот разбуди меня ночью, я и сейчас вам быстренько напишу таблицу Менделеева с ее щелочными и щелочно-земельными металлами, инертными газами, галогенами и полупроводниками. Ни разу в жизни я больше не видела такого артистичного преподавателя ни в школе, ни в институте: в кабинете химии стоит благоговейная тишина, не знать урок просто неприлично, Арсеньич нас зовет товарищами (товарищ Земскова, товарищ Федорова), а мы из кожи лезем, чтобы ему понравиться, и пытаемся отгадать, есть ли у него фаворитки. Фавориток, естественно, нет, но это даже лучше, потому что вдруг появится шанс ею стать? И ведь Новиков всю жизнь проработал в школе – не ушел ни в какие другие престижные сферы.
Кто еще выделяется? Географичка, Тамара Александровна Краева, которую распределили к нам после института и которая в школу собирается точно на подиум. Помимо того, что Томочка интересно рассказывает, она всегда одета с иголочки, наряды ее ежедневно меняются, и пол-урока мы заняты тем, что разглядываем то новые туфли, то модный батник или юбку-клеш. Ведь только она, единственная из всей школы, может прийти в класс в мохеровой кофточке ядовито-зеленого цвета, а то и в платье декольте. Разглядывать мы, конечно, разглядываем, но дисциплины на географии – ноль, к нам то и дело бегает завуч, и бедная Томочка каждый раз идет в школу, как на голгофу. Мы все ждем, когда она, наконец, сбежит из этого женского монастыря (Тамара Александровна не замужем, а на горизонте, несмотря на декольте, маячит страшный тридцатник) - но нет, работает и работает. Может быть, потому, что уйти просто некуда? Что касается прочих предметов, то на русском мне слишком легко, на физике слишком скучно, на биологии слишком страшно, но каждый урок – это, конечно, моноспектакль, и мы с Марчей непременно его обсудим.
Обсуждать, рассуждать, сравнивать, думать, думать, думать, вести дневники - тоже часть моей тогдашней многоканальной жизни. Собственно, главная ее часть. Это сейчас моя жизнь состоит из работы и дома, а раньше жизнь была многоканальная: кроме учебы, секции легкой атлетики и компании, мне удается туда впихивать драматическую студию и клуб юных журналистов (КЮЖ), образовавшийся при местной газете. При слове «журналистика» мое сердце начинает замирать класса с шестого, но явиться в редакцию «Ветлужского края», где публикуются одни знаменитости школы (я – в восьмом, они – в десятом) – значит признать, что я согласна с ними конкурировать. А это выше моих сил. Из-за страха быть отвергнутой и осмеянной мой путь в журналистику оказался настолько долог, что иногда я просто удивляюсь, как вообще дошла. Почему? Потому что журналистика в СССР никогда не была четвёртой властью - журналистика олицетворяла саму власть. Газет было мало, все они были рупором КПСС, местом силы, заработка и доблести. В газете в советские времена работали самые-самые, конкурс на журфак был чуть меньше, чем в театральный, а вы говорите – писать…
В КЮЖ меня-таки привела Лена Ерохина, дочка первого секретаря Шарьинского горисполкома, суперпопулярная девочка школы. Что она, хорошенькая, длинноногая, остроумная, разглядела во мне, закомплексованном подростке, до сих пор остается загадкой. Но, во-первых, мы начали дружить (!), а во вторых, она рассказала обо мне Наталье Николаевне Кучеренко, золотому перу редакции и руководителю клуба, а та сказала: приводи. И если Лена Ерохина была звездой школы, то Кучеренко – звездой Шарьи. Естественно, Наталья Николаевна, высокая эффектная блондинка с живыми непосредственными реакциями, не могла быть местной. Она ею и не была: уроженка Керчи, Кучеренко несколько лет назад приехала в военный городок по месту службы мужа и неожиданно здесь зависла.
_________________________________________________________
9 Коммунистическая партия Советского Союза.
Не было ни одного номера ежедневного «Ветлужского края», в котором бы она не критиковала, не ставила проблему, не публиковала бы репортаж с места событий. Перед Кучеренко стояло во фрунт все начальство, а руководители предприятий, лишь только она появлялась, расплывались в заискивающей улыбке и принимались отдавать распоряжения. Это была настоящая власть, и свою власть Наталья Николаевна прекрасно сознавала. Что, до сих пор нет снимка к моему материалу? – могла она швырнуть этот материал на стол редактору, и ничего - тот бежал и искал по редакции. Ну, а если Кучеренко вдруг соблаговоляла явиться на торгово-закупочную базу, этот сюжет был достоин пера Салтыкова-Щедрина, и смысл сюжета заключался в одной фразе: батюшки, не рассердите, голубчики, не рассердите! С нами, напротив, она была совершенно другой – веселой, энергичной, острой на язык - и увлеченно рассказывала о газетных жанрах, учила писать – нет, вы только подумайте! - рецензии, ради которых устраивала специальные «подпольные просмотры» в бункере сталинского кинотеатра «Мир». Только благодаря нашей предводительнице, как мы ее иногда называли, мне удалось посмотреть, например, рязановский «Гараж», например, «Школьный вальс» Павла Любимова, например, «Зеркало» и «Андрея Рублева» Тарковского. И какое же это было счастье – в сумерках сидеть в экономическом отделе редакции, который возглавляла наша Наталья, и обсуждать очередной фильм. Кроме сеансов в бункере, Кучеренко устраивала встречи с интересными людьми, иногда - с артистами, и однажды мы брали интервью у всесоюзной знаменитости по имени Сергей Никоненко, каким-то образом добравшегося до Шарьи. Когда у кого-то из нас – в клубе было человек восемь – выходил первый материал, этот был праздник на всю редакцию: устраивали чай с огромным тортом, гонорар за материал выплачивался в виде книги, и в моей библиотеке до сих пор стоит «Лермонтов. Избранное» с автографом Натальи Николаевны: «Верим, Наташа, что ты станешь журналистом! 1979 год». То же самое она писала и всем остальным, и ведь чуть не половина из нас действительно стали! Только потом, через много лет я признаюсь себе, что журналистика – не мечта, а компромисс, на который я пошла сама с собой, чтобы иметь возможность хоть что-то писать. Настоящая мечта – стать писателем – не только не произносилась вслух, но даже не оформлялась в мысль, которая преследовала меня с того же шестого класса.
Стать писателем – примерно то же самое, что стать президентом США, недостижимая по наглости идея, о которой я не рассказываю никому, даже Марче, даже себе. Особенно себе, потому что если я признаю ее легитимность, встанет вопрос о последующих действиях… Поэтому я договариваюсь с собой так: сначала рассмотрим вопрос с журналистикой – это все-таки ближе к реальности, – и если выяснится, что я пишу хорошо, подумаем и о писательстве. То, что я пишу хорошо, выяснится лет через десять, еще через пятнадцать лет выйдет моя первая книжка, «Детородный возраст», и на встречах с читателями я всегда буду говорить: услышьте свою мечту, какой бы неправдоподобной она ни казалась, признайте ее как можно раньше и – начинайте действовать. Потому что если эта мечта настоящая, то есть оплаченная талантом, покоя она вам не даст, сколько б вы ни увиливали. Ну, и самое главное: «потом» – это утешительная форма «никогда», ясно?
Нет, даже в десятом, выпускном классе мне ничего не ясно, и я мечусь между КЮЖем и школьной театральной студией, на которую трачу все вечера. Дело в том, что в нашем классе учится Вовка Баушев, который с детства знает, что он – артист-комик; Баушев и предложил создать драмкружок, который мы претенциозно называем драматической студией. Пишет сценарии, ставит спектакли, которые мы показываем на школьных вечерах, исключительно Вовка, но вскоре его возможности упираются в потолок, и мы в поисках профессионального руководителя идем сдаваться все в тот же ДК железнодорожников, построенный не по сталинскому, а по гораздо более позднему проекту, где не живут привидения прошлого, а пестрят многочисленные секции и кружки. В руководители нам дают увлеченную, но немного странную женщину, подлинным же руководителем и там остается наш Баушев, который не только по наитию выстраивает мизансцены, но и подробно разбирает каждую роль, которую мы, не обладающие талантом, не можем воспроизвести с точностью. Баушев сердится, опять показывает, как нужно, наконец, машет рукой и уходит так, что все взрываются хохотом. Собственно, половину репетиционного времени мы тратим на то, что откровенно любуемся его игрой, и это, конечно же, театр одного актера. Обзаведясь репертуаром, мы начинаем выступать во всех концертах, а это, оказывается, очень страшно – выходить на огромную, примерно как в ленинградском МДТ, сцену нашего дома культуры, и громко читать:
Гул затих. Я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку…
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку…
В основном мы играем сценки и литературные монтажи (о, советские литературные монтажи!!!), но постепенно добираемся до пьес Островского, Маяковского, Виктора Розова, начинаем ездить с гастролями по Шарьинскому району и, наконец, дружно решаем поступать всей студией в театральный. Мамочку, которая, в общем, определилась с моей будущей профессией, это нисколько не пугает, ведь до поступления – целых два года. И точно, решение не выдерживает испытания временем, да и понятно, что талант – только у Баушева. Стоит Вовке выйти на сцену, он весь преображается и начинает искрить - и в нашем кружке, и во всей школе равных ему нет, и мы все признаем его лидерство. Во время репетиций у Вовки и Марчи (которая только-только выздоровела после несчастной любви к Мальчику Из Другой Школы) начинается роман, но впервые за все истории наших с ней любвей я об этом даже не подозреваю. Зная, как я смеюсь и подшучиваю над Баушевым (отчего тот ужасно страдает), Марча ставит ему условие - встречи должны быть тайными, и какое-то время Марча и Вовка встречаются в глубине парка то ли днем, то ли ранним утром… В те, как сейчас выясняется, абсолютно счастливые времена мы на сто, нет, на триста процентов уверены, что пройдет сколько-то там лет, и про нашего театрального гения узнают все, он обязательно создаст свой театр и будет Самым Главным Комиком На Свете. Я уже предвкушаю, как приеду в Москву, позвоню ему со служебного входа, он пригласит меня в гримерку, где я присяду и скажу: «А знаешь, я всегда это знала…».
Ничего, ничего не исполнилось. Вернее, исполнилась малая часть. Сразу после выпускных экзаменов у нашего гения обнаружили опухоль мозга, слава Богу, доброкачественную, слава Богу, ее удалось вовремя удалить, но зрение Володя потерял процентов на восемьдесят. Получил инвалидность, женился, родил ребенка, сумел закончить институт культуры и в Тихвине создать музыкально-поэтический театр, став его бессменным руководителем. И я до сих пор корю судьбу за несправедливость. Почему? почему? почему?..
Если текст понравился, поставьте, пожалуйста, лайк. Подписаться на канал можно Здесь
Карта Сбербанк 4276 4900 1853 5700
Продолжение здесь:
Глава 16. Будни великих строек
Глава 17. В гостях у сказки
Глава 18. Советский Союз глазами зарубежных гостей, или "Кабачок "13 стульев"
Глава 19. Вечный зов
Глава 20. Очевидное-невероятное
Глава 21. АБВГДейка
Глава 22. Наши соседи
Глава 23. Человек и закон
Глава 24. 600 секунд
Глава 25. Семнадцать мгновений весны
Другие публикации канала:
Женщина вокруг сорока. Повесть
Письмо. Рассказ
Клад. Рассказ
Как я стала помещицей
Сам я живу в вагончике, а в трёхэтажном жоме - страусы и индюки
Бабушка и её женихи
Как няня вышла замуж
Взлёт
А вызнали, что человеческой жизнью управляют дома?
Транзитный Сатурн
Волшебник Данилин
Все, кто мог, продали большие дома
Как девушка убежала в Испанию
Как я похудела до 44-го размера
Женщина вокруг сорока. Повесть