Где я?
Помню записку, магазин, мост и чекушечку водки.
Что произошло?
Почему так тихо?
Я подняла голову, и яркий свет хлынул потоком прямо мне в глаза, наполняя жизнью мою душу. Странное ощущение, я испытывала такое впервые, что-то сродни опьянения, только голова ясная и помыслы чистые.
Источника света видно не было, он просто бил сверху, не рассеиваясь, четко очерчивал область видимого. Все, что лежало вне его власти было иссиня-черно и вечно.
Я сидела на стуле в свадебном платье.
Нет, такого быть не может, я была на мосту. Откуда на мне это платье и что происходит в конце концов.
Помню: хотела покончить с собой, неужели я это сделала. Не помню. Бред какой-то.
Я повернула голову вправо, увидела человека в рясе и воскликнула:
-Николай!
Он повернулся ко мне и сказал:
-Да.
-Не может быть, ты же умер?
-Это кто решил?
-То есть кто решил? Ты был был, а потом лет десять назад просто пропал и тебя никто не видел, а Маша нам сказала, что ты повесился.
Николай был очень странный дядька из нашего двора. Он сидел всегда на одной и той же лавочке и кормил голубей. В бытность моего пьянства я частенько с ним сиживала. Рядом с ним было спокойно и легко, у него всегда была водочка и он никогда не лез в душу. Нальет, выпьем и молчим. Ребята говорили, что он был настоятелем храма, и однажды, пьяный, ехал на своем Land Cruiser Prado и насмерть сбил беременную женщину. Его осудили, лишили сана и отправили в колонию поселение. Удивительно, говорят что он несся со скоростью больше 110 км/ч, женщина улетела метров на 15, а на асфальте остался кровавый след длинной метров пять-семь, картина жуткая. Так вот чудо, ребенка удалось спасти. Бригада скорой помощи мимо проезжала, ей сделали кесарево и спасли, мальчика. Он остался сиротой.
Говорили, что отец Николай продал две квартиры, отписанные ему прихожанами, дачу и все перечислил на его счет в детский дом. Воспитатели откуда-то узнали кто это сделал и назвали его Колькой в честь благодетеля. Впрочем, это все слухи. Через 5 лет он освободился и поселился у нас во дворе. Местные прозвали его отец Николай.
-Так если никто не видит, значит — нет?
-Нет, я про то, что я знаю, что тебя нет, что ты умер.
-Видимо, знать мало. Он повернулся и улыбнулся. Я никогда не видела улыбки на его лице, за 7 лет ни разу. Он всегда был серьезен, глаза никогда не бегали, смотрели прямо, жестко, а лицо напряжено, как будто вьюга била, и колючие, сухие, маленькие снежинки царапали лицо, а он шел, и не было такой силы, что способна его остановить. Эта сосредоточенность говорила о непрерывающемся ни на минуту процессе мышления, о чем-то, что требует нечеловеческой силы воли, стойкости, мужества. Только изредка губы и веки у него вздрагивали, как-будто его протягивали плетью вдоль спины, а затем губы шептали: так его, не жалей, собачий сын.