Автор текста:
Место издания:
Приступая к последнему разделу моих в разное время написанных заметок, я хочу «опуститься на землю» и немного поразмышлять о том, в каких отношениях состоят наше желание творить, наша потребность быть услышанными, наша готовность искать обертоны в своем времени, в том, которое является для нас «реальностью».
Тема эта касается далеко не только профессиональной деятельности. Она связана с отношением человека к жизни вообще и в первую очередь с нашей способностью откликаться на окружающие события, быть «современниками» и искать диалога с себе подобными.
Не секрет, что многие музыканты предпочитают отгораживаться от будничных проблем, живя в некоей башне из слоновой кости, играя творения авторов, уже вошедших в историю. И они сами подобны персонажам в музеях восковых фигур. Таким артистам предпочтительнее получать аплодисменты и становиться достойными восхищения, пребывая в пространстве нег и «чистых муз». Музыка, в которой можно замкнуться в интимных сферах, как бы оправдывает этот отрыв от шума и гама будней. В ней легко найти для себя (и частично для других) ту чистоту мировосприятия, которой в реалиях места нет. Их притягивает исключительно высшая материя, коей (как я уже говорил) надобно «служить» и которая способна награждать нас самих запасами жизненной энергии. На самом деле исполняемые шедевры порой прикрывают собственную пустоту.
Но — трезво взглянув на вещи — мне хочется найти ту точку отсчета, при которой наша профессия (а я все же говорю об «исполнителях») привносит какую-то ценность этического порядка, то есть обозначить тот факт, что мы обязаны задумываться не только о себе самих или о совершенстве произведений, которые мы играем, но и о тех, кому мы (своими попытками читать и воспроизводить точки, черточки и паузы в партитуре) приносим пользу. Я верю в то, что через музыку артисты способны вносить некий смысл в окружающий нас мир, заполненный современниками.
I
Великая Музыка позволяет столько разных подходов, что ни один исследователь или исполнитель не исчерпает возможности соответствовать ей. Мы все в лучшем случае можем быть (в некотором роде) лишь «гидами» в этом царстве бесконечности. Одним из самых «великих» в нем остается Иоганн Себастьян Бах. Не раз думалось, что он и его гений, словно «инопланетяне», посетили нас, оставив нам зашифрованные конспекты мироздания. Уникальные и непревзойденные за столетия в литературе для скрипки Шесть сонат и партит — документ, который не может обойти ни один музыкант, взявший в руки скрипку. Каждый, кто попытается заявить, что нашел «ключ» к прочтению партитуры этого шедевра, скорее обманывает себя или нас всех.
В то же время в манускрипте этих сочинений содержится — как в любом знаковом произведении — как бы «все». Нашей скромной исполнительской задачей может стать лишь пристальный взгляд в ноты. Пытаясь раскрыть звучание партитуры субъективно и одновременно убедительно, мы обязаны ставить себе сверхзадачу — «открыть уши» слушателя. Только тогда последний сумеет, погрузившись в звуки, как бы заново обнаружить координаты этого удивительного путешествия.
Медленная часть может быть молитвой, разговором с Всевышним, с воображаемым партнером или с самим собою, попыткой в тишине и в царстве фантазии увидеть, отгадать смысл. Каждая быстрая часть являет собою свидетельство математически обусловленного парения, в котором удивительным образом смешиваются симметрия и асимметрия пропорций. Порою этот захватывающий дух полет даже свидетельствует о каком-то наваждении, целью которого является испытание радости жизни. Невольно «узнаешь» в этом движении (не исключающем ничего детского или наивного) закономерности божественной жизни как таковой.
В то же время вся «перенятая» и творчески развитая традиция элементов «танцевальности» означает одновременно многое — увлечение, печаль, диалог с партнером, дань общественной традиции. Эти части, кажущиеся нам танцами, на самом деле ими не являются. Их стилизация не избегает некоторого сопротивления «узаконенности» (шаблонности) танцевальных движений, по отношению к которым порой можно усмотреть даже деликатную иронию.
Упоение, восторг, как и глубокая печаль или игра, — все «вобрано» в форму, негласно подчиняющуюся завету Memento mori («Помни о смерти»). Результат же является свидетельством разнообразных возможностей, которыми глубоко прочувствованная и сочиненная на этой базе музыка способна нас одаривать.
Причем (и это немаловажно) Бах никогда не стремился — как это делали позже романтики (Шуман или Чайковский) — к фиксации этого состояния. Баху до сегодняшнего дня удается распространять это внутреннее богатство «изнутри» незаметно.
Что касается меня самого, то я старался в последней записи Сонат и Партит, с одной стороны, как бы отрешиться от всех знакомых «земных благ» и традиций. С другой — мне было важно, прекрасно отдавая себе отчет в ограниченности собственного пространства (духовного, как и временнóго), позволить себе субъективное прочтение рукописи. Я взял на себя смелость зафиксировать этой записью собственное видение как «исповедь» в надежде, что она одновременно окажется все же служением музыке — цель, которую я с юности преследовал, занимаясь своей профессией.
Кому-то покажется странным, что я при этом не руководствовался поиском оптимальной «скрипичности». Скорее я искал пути к сути памятника инструментальной литературы, «отдаляясь» от привычного звучания инструмента, который сопровождал меня всю жизнь. Была ли в этом неосознанная попытка приблизиться к корням Баха (который таким удивительным способом «закодировал» в сочинении для «одноголосного» инструмента свой духовный мир)? Или же попытка настроиться на духовную суть музыки требовала избавиться от до боли знакомой идиомы красоты звучания — «на скрипке надо петь!»?
Может быть и то и другое. Возможно еще и нечто третье.
Пока я готовился к этому проекту, я был движим и сильным желанием передать записью некоторое открытие, которое не переставало меня занимать.
А именно: подлинная музыка, «спрятанная» в партитуре, способна наполнить сердце и душу каждого, кто с ней соприкасается (слушателя или исполняющего), необычайной энергетикой, которая соединяет в себе и любовь, и силу. Выразительность этих оживающих в руках звуков содержит столько богатства, что они просто требуют быть распространенными (раздаренными).
Достаточно трезвый и одновременно эмоциональный процесс записи приводит в результате к единству двух миров — мира автора, записавшего свое видение в партитуру перед тем, как кануть в вечность, и исполнителя, в чьих руках эта рукопись оживает и распространяется в его (по-своему вечном, ибо множественном) времени.
Вот он — дивный миг бесконечности, который может ощущаться поколениями. Миг, обретший форму и (в случае удачи) отнюдь не абстрактное содержание. В поискe «слова» Созидателя множественность оставляет пространство каждому, кто дерзает ее найти (как Глен Гульд однажды отметил в одной из своих телепередач: «Баховские фуги в любом темпе не теряют своих качеств»). Многие существующие интерпретации свидетельствуют об этом наряду с теми, которым еще суждено родиться. Собственное прочтение есть посему лишь капля в океане возможностей, хотя в момент актуального исполнения оно обязано быть единственно допустимым. Эта «связующая нить» должна ощутиться внутренним слухом каждого, кто дерзнет окунуться в партитуру. (Не играл ли я 25 лет назад те же звуки по-другому?) Но, в конце концов, исполнением Шести сонат и партит нам самим даровано испытание и счастье соприкосновения с вечностью. Мы как бы «позволяем» сочинениям, этому языку быть поводырем на собственном кратком жизненном пути. И хотя нам редко удается себя ощущать «собеседником», но когда это происходит — мы окрылены, нас затрагивает «крыло бессмертия».
Обертоны и миражи, подаренные Бахом, становятся на мгновение тем, за что хочется держаться, чем хочется жить, что хочется подарить и своим современникам. Можно только надеяться, что результат моих бессонных ночей и бесчисленных попыток найти хотя бы маленький «золотой ключик» позволит приблизить этот удивительный и полный чудес мир к неведомому (вслушивающемуся) незнакомцу.
Полностью здесь: https://morebook.ru/tema/muzyka/item/1374925096626?category_id=18