Продолжение. Начало здесь:
Дневник пионерки. Глава 1. Мамина школа
Глава 2. Алло, мы ищем таланты!..
Глава 3. Больше хороших товаров
Глава 4. Служу Советскому Союзу!
Глава 5. Сельский час
Глава 6. Голубой огонёк
Глава 7. Взрослым о детях
Глава 10. Рейс 222
Глава 11. Дым костра
Глава 12. Будильник
Глава 13. Программа "Время"
Фразы о невероятной ценности здоровья советского человека (из докладов кремлевских вождей) можно прочесть на каждой больнице и поликлинике; об этом же - еженедельная передача «Здоровье» с говорящей женской головой, которая интервьюирует разных узких специалистов. И действительно, профосмотры в СССР проходят регулярно, медицина бесплатная, но всем ясно: в больницу лучше не попадать, хотя наша шарьинская ЦРБ долго кажется мне исключением. И главный постулат: лучше десять раз сходить к терапевту или любому другому специалисту, чем хоть раз – к стоматологу. Лечение зубов, а, не дай Бог, их удаление – главный кошмар детей и взрослых, о котором они сейчас с содроганием рассказывают своим внукам. Меня в детстве, например, добровольно в стоматологическую поликлинику не удавалось затащить никогда. Обычно пытались купить, пообещав райские кущи в магазине игрушек. Если игрушки не срабатывали, обещали какую-нибудь поездку. Если же я не велась и на это, заводили жестоким обманом.
- Пойдем примерим платье, - сладким голосом говорила мамочка, и когда я по простоте душевной шла, мы быстро сворачивали не в тот переулок, и я понимала: конец. В невменяемом состоянии садилась в пыточное кресло и впивалась взглядом в главное орудие мучений – ужасающую бормашину, один вид которой мог довести до обморока. Бормашина напоминала длинную костлявую руку, вдоль руки с визгом двигались какие-то веревки, заставляющие вращаться бор, который вот-вот должен был вонзиться в мой и так еле живой зуб. Начинались бесконечные уговоры «я только пощекочу», «подними пальчик, когда будет больно», толку от этого не было, время шло, в конце концов, вызывали дюжую санитарку, и пока та держала мне все конечности, шло лечение. Только отсутствием нормальных обезболивающих я могу объяснить то, что в детстве от стоматолога мы бегали годами – кажется, эти препараты, как и одноразовые шприцы, пришли только с распадом СССР. Да-с! Это сейчас – тонкая иголочка, невесомый корпус – в аптеку зашел и купил… Советские многоразовые стеклянно-железные шприцы с толстенными иглами, которые после нескольких промываний нужно час кипятить в специальном контейнере с решеткой, в шкале медицинских мучений занимали почетное второе место - после бормашины. Хотя нет... По свидетельству мучеников, прошедших через эту экзекуцию, на втором месте по боли – удаление гланд, про которое так и говорят – выдирание. Гланды тоже «выдирают» без всякой анестезии, иногда привязывая человека к стулу. Без анестезии, то есть без общего наркоза, с нечеловеческой болью в СССР делают аборты и разные другие хирургические манипуляции. Потому что «когда страна прикажет, героем у нас становится любой». Героическое поведение в быту – такая же норма теневого морального кодекса строителя коммунизма, как отрицательное отношение к больничным листам и копеечная цена человеческой жизни. Советский человек не может болеть или плакать от боли, вот героически умереть – это да. Психологи это называют «жизнью в скафандре», когда человеку запрещены чувства. «Тряпка», «возьми себя в руки», «ты что, девчонка?», «развели тут сырость» - это всё оттуда, из СССР. В том, что человек вообще может нуждаться в психологической помощи, не допускалось и намёка. Психологи если и были, то только в одном из десяти клубов «кому за тридцать», во всех остальных случаях - «сплотимся, товарищи» и «нельзя подводить коллектив». А поскольку в героическом состоянии приходилось жить десятилетиями, рано или поздно у человека включался суицидальный тип поведения. Вот откуда в Советском Союзе такой масштабный алкоголизм, вот откуда невероятная популярность альпинизма и экстремального байдарочного туризма.
Героическое поведение в СССР требуется не только от взрослых. По закону младенец с трёх месяцев обязан «идти» в ясли и лечь в больницу без мамы. Прогуливаясь мимо детского отделения, мы каждый день наблюдаем, как малыши стоят в казенных кроватках и плачут. Несмотря на то, что больница мне – родной дом, детского отделения я сама боюсь как огня, но однажды все-таки туда попадаю и, как все, реву перед процедурным кабинетом, пытаясь выреветь отмену анализа крови. На нас никто не обращает внимания – не утешают, но и не ругают, - на разговоры у медсестер, занятых кипячением железных шприцов, просто нет времени.
Впрочем, это было единственный раз. Во всех остальных случаях, если я вдруг заболеваю, мамочка всего лишь поднимается двумя этажами выше и приглашает Галину Федоровну Воробьеву, заведующую детским отделением, которая лечит всех детей Больничного городка. Галина Федоровна немногословна и выдержанна, а, главное, всегда может успокоить мамочку, которая до того боится наших болезней, что всегда сначала основательно тебя выругает за то, что опять заболел, а потом уже начинает лечить. Воробьева послушает, постучит по грудной клетке, что-то выпишет – через неделю все проходит. Когда мы с братом начинаем ходить в школу, Галина Федоровна ходит к нам реже и реже, а когда я учусь в девятом классе, неожиданно, буквально за месяц, сгорает от рака желудка. Эта первая в моем детском окружении смерть тем страшнее, что Галина Федоровна – мама моей подруги Иры, которая, как и ее старшая сестра Лена, в память о матери решает стать врачом-педиатром и не только выполняет обещание, но и все эти годы работает в нашей больнице. Кажется, тогда, со смертью Воробьевой, я впервые задумалась о том, что человек смертен, медицина не всесильна, а наша ЦРБ – тем более… После известия о смерти Иркиной мамы все соседи пребывают в оцепенении, словно в наш безопасный и оснащенный всем необходимым лагерь средь белого дня упал гигантский снаряд, оставил черную дымящуюся воронку, и неизвестно, когда ждать следующего. Первой приходит в себя Клаваделинична Каверина, отправляется к сестрам Воробьевым, находит какие-то слова, велит прибрать в не нуждающемся в уборке доме, объясняет, как сварить суп для отца и укоряет нас с Марчей, что мы до сих пор там не были. Мы действительно не были, потому что нам жутко, ужасно страшно, и этот страх - двойной природы: во-первых, мы боимся Галины Федоровны, а во-вторых, еще больше боимся за Ирку, которой нужно что-то говорить. Я пытаюсь примерить это горе к себе – вот что бы я, как бы я… - но оно никак не примеривается, не подгоняется, так как в моем представлении означает полный и абсолютный конец. А значит, и для всех остальных это тоже конец. Подгоняемые Клавойделиничной, мы все же приходим, застаем Ирку лежащей на диване лицом к стене, садимся рядом и молча сидим. Входит растерянный Иркин отец и для чего-то спрашивает:
- Ну, что, будешь стирать мне рубашки?..
Вскоре после этого он уезжает на какую-то учебу, и Ирка недели две живет у нас. Впрочем, на время отсутствия отца Иру готова взять любая семья из больничного дома. Мамочка, на которую эта смерть подействовала, кажется, больше других, звонит Наде в Москву и приказывает:
- Если что со мной, Димку забери себе, а Наташу отдашь бабушкам…
…Какие методы обследования были в распоряжении советских врачей? Ну, анализы, ну, рентген. У кардиологов – ЭКГ. Ни МРТ, ни УЗИ, ни онкомаркерами, ни, скажем, суточным мониторингом сердца медицина того времени не располагала. Это сейчас лечат или не лечат препараты, а в те времена лечил врач, и, как мне представляется, хорошего врача найти было не так уж сложно. Хороший врач, как, например, мамочка, по первичному осмотру, а часто просто по хабитусу[1], ставил диагноз со стопроцентной точностью и назначал лечение. Однажды мамочка на дежурстве по первичному осмотру поставила диагноз «мышиная лихорадка», которую им, шестикурсникам, читали факультативно (!), назначила лечение, и когда больной уже был здоров, из Костромы пришли результаты анализов, подтвердившие это редчайшее заболевание. А опознать настоящего врача и тогда, и сейчас – проще простого: к этим врачам всегда очередь, и я, например, зная загруженность мамы, всегда теряюсь, когда знакомые через меня просят их посмотреть… Ну и что, что она работает в стационаре? С семи утра до шести вечера возле ее кабинета очередь на консультацию, отделение переполнено, а мамины телефоны звонят круглые сутки, включая праздники и выходные. Мы и сами ей все время звоним, и не было случая, чтобы она ошиблась с диагнозом, хотя «лечить по телефону» не любит ни один врач.
Но, конечно, мамочка, у которой талант и которая ездит на все конгрессы кардиологов и назначает лечение только по международным рекомендациям, – это особый случай. Как говорил ее свекор, Михаил Николаевич Земсков, сейчас таких не делают – утеряно лекало. Однажды, в тысяча девятьсот семьдесят пятом - вот кто сейчас в это поверит? – она трое суток не отходила от больного, который перенес обширный инфаркт. Так и спала на кушетке в больнице. В те годы начала бурно развиваться реанимация, и это был один из первых больных, которого мамочке, вернувшейся с усовершенствования, удалось реанимировать с помощью дефибриллятора. Семь раз приборы показали остановку сердца, и семь раз мамочка заставляла это сердце работать. Когда состояние стало стабильным, она смогла, наконец-то, уйти домой… Потом расспросила этого человека, что он чувствовал во время клинической смерти, и мужчина рассказал, что «убегал» в красивейшую весеннюю степь с зеленым ковылем, а страшный черный мужик с орлиным носом хватал и тащил его назад. «Страшный черный мужик» - это Джавид Керимханов, врач, который дежурил в тот день по приемному покою и, как мог, помогал мамочке. После, когда этот больной выписывался, он зашел в ординаторскую и попросил:
- Если инфаркт повторится – реанимировать меня не нужно: я хочу убежать в ту зеленую степь.
Иногда я думаю: лекало, о котором говорил дед, не утеряно, а оставлено в СССР вместе с железными шприцами, ртутными градусниками и бормашинами на веревках. Что же мы получили взамен? Узкую специализацию и бесконечные дополнительные, разумеется, платные, методы обследования. Все… Скажем, что-то меня беспокоит – я сразу к мамочке: может, сделать УЗИ, МРТ? И всегда один и тот же ответ: зачем? УЗИ и МРТ не лечат. Еще мы получили оголтелый фармбизнес, и аптеку в каждом многоквартирном доме. Но плюсы есть и в оголтелом бизнесе – например, детская фармацевтическая продукция, начиная с жаропонижающих сиропов, электронных градусников и заканчивая всевозможными жидкостями с дозаторами, так облегчающими уход за младенцами. И, конечно, чудо чудес – памперсы. Не успели мы к ним привыкнуть, как на аптечный беби-рынок, едва ли не самый прибыльный, хлынуло все, что может быть хоть как-то полезно – пластмассовые слюнявчики, прорезыватели для зубов, сцеживатели грудного молока, весы для новорожденных…
- Ну, а раньше? – спрашивает меня старшая дочь, которая сама уже мама. Вместо памперсов – подгузники, то есть сложенная в несколько слоев марля, которую все время стирают, вместо прорезывателя для зубов – сухое печенье, а от всех кожных проблем - «Гутина мазь». Эта мазь, которую летом и зимой варит наша соседка Гутя Попова и немедленно раздает по первому требованию, - личный бренд Августы Павловны, доставшийся ей от прабабки. Секрет, конечно же, не разглашается, но я знаю, в состав волшебной мази, которая лечит даже гангрену, входят сосновая смола и топленое масло, и баночки с Гутиной мазью стоят во всех холодильниках Больничного городка. Когда меня в очередной раз отправляют к Гуте за чудодейственной мазью, я неизменно слышу от Поповой:
- Наташа, берегите маму! Так, как работает она, работать нельзя, ну, а больные же не понимают: чуть что, звонят, бегут домой… Ведь замучают ее – кто лечить-то нас будет?
Действительно, дистанция «врач - пациент» в маленьком городе значительно короче, чем в большом: для пациента это хорошо; для врача, который тоже человек, - плохо. Может быть, поэтому все врачи нашего Больничного городка никогда не проводят отпуск дома и стремятся хотя бы на время оказаться вне досягаемости. Плохо в такой провинции, как Шарья, быть средним и никудышным врачом (хотя и такого профессия, в конечном счете, вытащит), но если здесь оказывается настоящий специалист, слава и пациенты будут настигать его в самых неожиданных и малоподходящих местах.
* * *
Быль в тему. Как-то в августе в нашем коллективном саду «Колос» начались повальные грабежи. Что ни день, обнаруживается очередной вскрытый домик с опустошенным до основания погребом. И охрану пытались усилить, и в милицию обращались - бесполезно, крадут и крадут. Педиатр Агнесса Михайловна Крылова, страстный садовод-огородник, с ужасом ждет, когда очередь дойдет до ее голубого цвета ухоженной «дачи». И действительно, однажды обнаруживает домик вскрытым. Входит Агнесса Михайловна и видит: всё на своих местах, даже коньяк, который муж-хирург забыл вчера. На столе – кем-то оставленный букет цветов и торопливо написанная руками взломщиков записка под фотопортретом хозяйки: «Она нас лечила»…
* * *
Вторая быль в тему. Возвращается как-то мамочка, молодой специалист, с работы домой безлюдным шарьинским сквером – из-за деревьев выдвигаются три незнакомых парня, и один из них пытается положить ей руку на грудь. Пока мамочка соображает, что делать – кричать, бежать или тянуть в ожидании прохожих время, - в глазах одного из парней вдруг что-то меняется, и он перехватывает руку приятеля:
- Эту нельзя, она – врач…
* * *
Мамочка и сама нет-нет да обронит: «Я – врач, и поэтому…». Слово «врач» произносится примерно с такой же интонацией, как «генеральный секретарь». За десятилетия работы мама не только не утратила пиетета к своей профессии, но еще и значительно его нарастила. Иногда мне кажется, что счастливой она чувствует себя только там, в больнице, куда все время спешит. Прибежит с работы в семь вечера, если не дежурит, конечно, приготовит ужин и падает в спальне без сил, а мы живем своей жизнью. Папа тоже все время то на работе, то в командировке, и мы с братом нередко ночуем одни. Чтобы было не так страшно, устраиваемся на родительских кроватях и долго спорим, кому вставать и выключать свет.
Ставить службу на первое место – в СССР самое обычное дело, на это постоянно работает вся идеологическая машина. Просто мамочке повезло: у нее-то со «службой» совсем другой коленкор... Когда мы вырастаем, мамочка и вовсе начинает «жить в отделении», возвращаясь то в девять, то в десять вечера. Коллеги принимаются делать ставки, до какого же возраста она собирается отодвинуть пенсию, мамочка им говорит: до шестидесяти пяти. Шестьдесят пять быстро превращается в шестьдесят девять и семьдесят, сейчас маме семьдесят семь, и это сегодня не абсолютный рекорд по больнице. Абсолютным рекордом можно считать то, что к маме на консультацию люди едут из разных городов страны – сарафанная почта. Как и многие дети врачей, врачом стал мой брат, а теперь в медицинском учатся его дети, и это, конечно же, косвенное воздействие мамочки. Иногда это воздействие принимает прямо-таки гротескные формы и становится достойным пера Салтыкова Щедрина.
- Как ты можешь есть майонез, ты же дочь врача!!! – кричит она мне, обнаружив в нашем холодильнике прошлогодний «Провансаль».
Да, как истинный врач, мамочка - фанат здорового образа жизни и к тому же призывает свое окружение. Как «дочь врача», я не имею права есть конфеты, колбасу, спреды, йогурты с продолжительным сроком годности, выращенную в питомниках рыбу, шоколадные батончики «Марс» и «Сникерс», полуфабрикаты в вакуумной упаковке, дешевый «сыр», выпечку и еще штук двадцать вредных продуктов, а за принесенный из магазина торт с содержанием пальмового масла можно и схлопотать... Я давно уже хожу за едой с лупой, но производитель изворотливее, чем потребитель, и обманывают даже меня, ДОЧЬ ВРАЧА! Всего этого геморроя с составом, набранным на этикетке крошечным неразборчивым шрифтом, отродясь не водилось в Советском Союзе. Продуктов, правда, тоже в основном не было, но если они как-то вдруг появлялись, то масло оказывалось маслом, творог – творогом, шоколад – шоколадом… По тем временам я, кстати, только и знаю, что такое настоящая, нормальная курица. Нормальная курица – это вытянутый синеватый, со свернутой шеей и висящей вниз головой не до конца ощипанный труп костлявой птицы с желтыми когтистыми лапами, которая, может, и померла своей смертью, но уж точно не росла на гормонах, чтобы предъявить потом на витрине свои гладкие дутые формы. Единственное, что в СССР по отвратительности могло конкурировать с современной пищей, так это торты, производимые в кулинариях районных городов – без пальмового масла, но зато с невероятным количеством маргарина и пищевых красителей, в пышных розах и листьях. В Шарье их, впрочем, никто никогда и не покупал – зачем делали, непонятно…
* * *
Быль в тему. Открывается дверь ординаторской, и благодарные пациенты опять дарят маме конфеты.
- Я же объясняла: конфеты есть вредно, - по привычке возмущается та.
- Нет-нет, мы сами не едим, мы – вам…
[1] Хабитус (лат.) – внешний вид.
Если текст понравился, поставьте, пожалуйста, лайк. Подписаться на канал можно Здесь
Карта Сбербанк 4276 4900 1853 5700
Продолжение здесь:
Глава пятнадцатая. А ну-ка, девушки!..
Глава шестнадцатая. Будни великих строек
Глава семнадцатая. В гостях у сказки
Глава восемнадцатая. Советский Союз глазами зарубежных гостей или "Кабачок 13 стульев"
Глава девятнадцатая. Вечный зов"
Глава двадцатая. Очевидное-невероятное
Глава двадцать первая. АБВГДейка
Глава двадцать вторая. Наши соседи
Глава двадцать третья. Человек и закон
Глава двадцать четвертая. 600 секунд
Глава 25. Семнадцать мгновений весны
Другие публикации канала:
Письмо. Рассказ
Клад. Рассказ
Как я стала помещицей
Сам я живу в вагончике, а в трёхэтажном жоме - страусы и индюки
Бабушка и её женихи
Как няня вышла замуж
Взлёт
А вызнали, что человеческой жизнью управляют дома?
Транзитный Сатурн
Волшебник Данилин
Все, кто мог, продали большие дома
Как девушка убежала в Испанию
Как я похудела до 44-го размера
Женщина вокруг сорока. Повесть