Башарины
- Меня золовки забрали и отнесли в церкву. Окрестили и вернули домой. Так и записали в метрике - родилась, мол, 11го июля. А я родилась 8го. Просто меня крестили 11го. - Прикрывает беззубый рот рукой, говор деревенский, ситцевый халат и палка-клюка рядом. Ей 93 сегодня.
- Как тебя могли крестить в церкви? Ты родилась в 27м году!
- Ну как, церковь-то работала. Работала. И службы шли, и там нас всех и крестили, и венчали.
- Так уж 10 лет как советская власть была. Какая церковь? Какое крещение? Какие венчания?
- Не было тогда советской власти в Щербаково. - голос становится стальным, просвечивает истинное лицо, несокрушимый бедовый характер: Знать про нее не знали в Щербаково, про ту их советскую власть.
Ей, собственно, советская власть ничего не сделала. Плохого. 5 классов школы в деревне, а вот поди ж ты: всю жизнь бухгалтером на заводе. Ну отца раненым вернула в 43м. Ну лебеду ела в лесу в 41м. Так это не советская же власть.
Странно, что вообще в Щербаково хоть какая-то власть была. Странно, что вообще о нем кто-то знал. Его и со стороны не видно. Едешь из Екатеринбурга в Курган, по правую руку лес. Лес себе и лес. Выдает мост над Исетью. Рваные каменные берега, ржавая вода. Черно-зеленый верх бывших гор. Откуда-то же река выворачивает, что-то же она проходит по пути из Ебурга, входя в Каменск, запуская жернова плотин для бывших демидовских заводов. Она проходит через Щербаково.
Просто Щербаково в долине реки. В глубине недогор. Если нырнуть вглубь леса, свернуть с дороги, то там и откроется довольно крупная деревня, дома, разбросанные по оба берега. Разрушенная церковь, висячий мост. Скалистый обрывистых берег со следами копыт (козы, бродя по горам, съезжают вниз и невероятными рывками забираются вверх), а противоположный пологий, заросший картошкой или бурьяном - у кого как. По кому как проехалось безмужнее столетие. Типично среднеуральский пейзаж. Сысерть, Чусовая- красиво. Мощно. Тоскливо. Безнадежно.
- Очень удачное расположение - произносит мой муж, впервые заехав туда: в случае ядерного удара, взрыв пройдет поверху, а деревню в глубине не заденет. - Никогда не понимала, что у него в башке. Как вообще может прийти в голову такая мысль
- Серега, так в случае ядерного удара все равно всем кранты.
- Да, но бункер рыть можно. Можно. - прикинув что-то, углубляется в очередную книгу. Уж он-то с Щербаково договорится. Уж ему то покорятся эти черные леса. Уж ему-то откроются старые кладбища. «...У шамана три руки…». Бункер - его мечта. Вернее, я думаю, ядерный удар и его последствия. Выходишь такой из бункера, отсидевшись, а тут тебе ни масонских лож, ни тайных мировых правительств, ни гегемонии и засилья менеджеров. Выходишь и начинаешь господствовать сам в тишине и разрухе. Полное ничто кругом.
- Ты ведь знаешь, мама долго не могла меня родить. У них не было детей 4 года. Позор по тем временам. Проклятье. В деревне такого не прощают. И тут вот моя бабка, Ненилла Филипповна, царствие ей небесное говорит…
Ненилла! Ну и имя. Ненилла Филипповна. Я столько слышала про нее. Ну как столько. Ни слова хорошего. Деспот и сатрап. Жестокая свекровь. Трое сыновей. В честь одного из них названа улица, на которой теперь и стоит мой дом. Я наследница. Если отмести (хотя они отмелись самостоятельно, без помощи) всех мужей нашего рода, я была бы Башарина. Мой дом стоит на улице Башарина и я сама была бы Башарина.
- Вы тут, ептить, дачники. Понаехали. Из местных тут только я - говорю, смеясь, единственному человеку, который разговаривает со мной на этой улице. Своему соседу.
- Да ведьмы вы. Все знают. Братоубийцы - отвечает он, в третьем дне запоя.
Да, было такое в нашем роду. Брат на брата. А в чьем не было в этой стране? Самое неприятное и странное, что во всей деревне с тех времен остались стоять только два дома - мой, точнее прабабкин, и ее - Нениллы Филипповны. Он маячит мне через соседский участок и остатки забора. Он даже особо не просел. Его давно перекупили приезжие люди. «Дачники ептить, понаехали», но они его не сносят. И я вижу три его пустых глазницы.
- Вода в Исети всегда была такой. Понимаешь, не грязная она. Она уж очищается столько километров, течет, надо думать. Но… всегда она вот была такой. Как из руды. Я вот, того разу, помню, пошла на реку купаться-то…
- Мама, хватит собирать свои побасенки, отстань от Кати, ей 10 лет всего, на кой ей это? - тетки всю свою жизнь одергивают мою бабку. Они живут с ней, всю жизнь, и всю жизнь одергивают. Живут, чтобы одергивать.
- Отстань, балалаечка без струн, гармонист и тот дристун - отмахивается бабка: так вот вышла я купаться, значиться, пошла с того берегу, где Вася Гитлер жил, и там вот на каменьях то и села, ноги полощу. А ведь тогда не было купальников. Купались в исподнем, да в нательном...
- Ты хоть ей объясни, в каком таком нательном.
- Ну в рубахе значит, белой. Рубаха-то, знать-то, по воде полощется пузырями. И знаешь вот, такая она ткань-то белая, а в Исети рыжая, как ржавая кажется. И волосы русалочьи опутывают. Ну такие, знаешь, зеленые, длинные, по воде и дну стелются… Маша-Наташа пошла того разу на воду-то, пала в волосы эти и лежит пьяная, знать-то, а тут…
- Мама, хватит!
Я сижу на камне, на том же самом. На мне из нательного купальник, современный. Те же русалочьи волосы стелятся по воде. Вода ржавая. Но мне всегда было пофиг, если жарко. Да и не жарко если, тоже. Когда сидишь посреди Исети на камнях, в эпицентре мироздания, в гуще бытия, пофиг, что 21й век, техногенные стоки и вообще, роботы завоюют нас. Ничего. Ничего за эти сто лет не изменилось для меня и моего рода. Я вернулась сюда, спустя сто лет. И меня не отпускает.
Исеть-река. Река Исеть. В жаркие годы можно перейти вброд по колено. Всегда какая-то дикая, каменистая, и на горную не похожа, и на степную полноводную. Никакого величия сибирских. Одно плебейство. Если остановиться и замереть, посреди нее, то отчетливо слышно вой. Она воет. Припевает. Рассказывает бабкиным голосом не замолкая свои уральские истории. Тех историй на всю Россию в каждом доме. Но ведь не каждый же дом ходит по кругу и не может разбить цепь.
- У нее было трое сыновей, ну живых в смысле. У моей бабки - у Нениллы. Сколь померло их, не знаю. Тогда ведь не считали. Вмер и иди рожай дале. Ну вот революция значит эта. Про нее слыхивать никто не слыхивал. Красные давай приезжать. Ну своих переманивать. Их понятно на вилы, они с ружья. Ну вот среднего сына-то переманили на свою сторону. Дед Федор- младший - мой отец, он то на фронте был. Где то в Германии. Ну вот он-то не знал про все это. Да че он вообще знал. Все подживал с кем-то, потом призвали. А эти то значит: средний и старший по разны стороны. Потом значит власть сменилась, Колчак что ли через Урал шел. Ну вот и белые вернулись… Этого брата-то, не помню как его звали, сдали. И вот значит, белые, а с ними и старший брат, того и имя не произносили вовсе знать то, выволокли его за ограду и на штыки. И на штыках-то проволокли на глазах у всей деревни, по улице… кишками навоз обметали...
- По той где теперь дом наш стоит?
- Ну да. Башарины мы были. Потом-то и улицу назвали в честь него. Красного большевика, жертвы гражданской войны. И бабушка моя, Ненилла Филипповна то, перекрестилась. Того то брата, как собаку, скинули куда то, похоронить не дали. Ну и она перекрестилась: еще антихристов в роду не водилось. Она такая была, Ненилла Филипповна то, ее почитай, все соседи боялись. Она и козу тогда убила, которая боны сожрала…
- Что сожрала?
- Ну ассигнации - боны. На них золото меняли, которое в Исети намывали.
То, что в этих местах водится золото и по сей день, мне говорил много кто. Сейчас это все подмято и огорожено. Это неприкосновенный бизнес. Тогда деревенское трудоспособное население ходило мыть его на реку и сдавало государству. Ведь государству, какое бы оно ни было, нужно золото. И на золото давали боны. Моешь золото месяцами, руки разбухают от воды, как подачку, тебе дают не деньгу, а какую-то бону. А тут коза сжевала!
Следы козьих ног на скалистых берегах… Сама видела, мыла посуду, маленький тогда сын засопел, и я бегом мыть посуду, скалистый берег перед моими глазами. Козы славятся неким интеллектом и одна-две козы пасут стадо овец. Тупые овцы боятся подходить к отвесу, а бесстрашные вечно голодные задиристые козы спускаются к самому обрыву, стремительно несутся вниз, уже на полпути к бурлящей реке ты явно слышишь звук осыпающегося гравия. Уже видно эти пробуровленные полосы… Нет, она как то цепляется за хрен пойми что копытами и поднимается вверх как ни в чем ни бывало.
- Красные конечно вернулись. Не густо времени то прошло, полгода что ли, а может месяца 4, приходят они значит, и начинается бойня. Ну она, Ненилла Филипповна, сына то своего (она произносит «сваёГа») любимого спрятала во дворе, в подпол. Он там ведь жил два дня. Искали по всей деревне, это ж он брата-большевика убил. Ну а тут что?.. Соседи сдали. Кто ж ее любил Нениллу Филипповну то? Никто не любил, почитай..
- А муж кто был у нее? Он что по этому поводу думал?
- Знать не знаю, был ли он тогда. Волевая была женщина. Петухам бошки рубила. И сына вот своего (она говорит своёГа) спрятала. Она бы наверное и Сталину голову снесла. Ну а тут соседи припомнили все, а мож испугались за себя, люди ж такие люди, особенно выросшие на земле. Сдали они его. Большевики то его из подпола достали и на площади расстреляли. Паспорта евоного никто не спрашивал, соседи указали на него, его и расстреляли. Власть, значит, советская пришла. Но никто ее придерживаться не стал. Колчака выпнули, Полдеревни расстреляли. Улицу назвали. Башарина стала («братоубийцы в роду, дом не падает, твой и прабабкин - стоит, вот и вся ваша родословная» - буянит сосед в 2018м, я везу его в город за водкой и пивом)
- Ну вот, а ты говоришь, не было советской власти
- Не было. Бабка моя тогда говаривала мне, что в тот год, когда красные Колчака выбили, Исеть была красной месяца два. От крови. Крови было море. Красные шли. Всех в реку сбрасывали.
Исеть-река навсегда осталась ржавой. Руда. Кровь. Ненилла Филипповна жила долго, очень долго. В подпол складывала припасы. В тот, из которого увели ее сына на расстрел.
- Мой отец, дед Федор, младший брат, был на фронте. Фронт-то одно название, где-то по госпиталям валялся, да по городам колесил. В Белоруссии квартировали они на богатом хуторе. Там один мужик был мастером сапожным. Вдовец и дочка у него одна, хозяйство вела. Они зажиточно жили, хорошо. Он ведь ремеслом занимался, обувь делал. Ну вот дед Федор то значит и предложил ей замуж выходить и на Урал ехать. Жить, значит, на берегу Исети, на Урале. Ее отец, дедушка мой, как услышал, заплакал впервые в жизни. Не потому что она одна у него была, не потому что за этого деревенского хлыща замуж (а ведь она была образованная - моя мама), а потому что на Урал: «Ты хоть представляешь, что такое зима на Урале? Ты хоть знаешь что они там едят? Картошку мороженую. Там же медведи по улицам ходят. У них же стекол в окнах нет!...». А она ни в какую. Поеду и все. Шибко самостоятельная была, важная. Очень уж ее отец любил, а это всегда плохо заканчивается..
- Кому ты это говоришь!
- Так вот, значит, Катя… они уж в поезд садятся. Ехать не понять как будут, какие там поезда, 22й год на дворе. Теплушки. Отец ей обуви наделал в дорогу. Сказал, где ты еще такие ботики сыщещь? Стоит на перроне, а к ней отца то моего (она говорит: «моёва») сослуживцы подходят и говорят: «Федосья, куда ты едешь? Ты хоть знаешь, что у него там дома жена?». А она, мама моя, не знала, что и делать. Гордость не позволила сбежать. Поехала на Урал. Ни Белоруссии, ни отца больше не видела никогда.
Бабка тяжко вздыхает. Чертит клюкой по узорам ковра, которым в 90е моей тетке выдали зарплату на радиозаводе. Тетки нет больше, ковер остался.
- Ну может и правильно, Белоруссия же вся под оккупацией была. Не известно как бы еще сложилось. Тут хоть живая осталась…
- Какая жисть то. Одно название. Они на телеге приехали, мои родители, в деревню. Нашли лошадь. Она на улицу то вышла, и тут… все как давай креститься и хохотать.
- Почему? Красивая же вроде.
- Да ты не понимаешь - машет клюкой на меня: Она ж в ботинках была! В бо-тин-ках! Из красной кожи. Отродясь, кроме лаптей и валенок (если повезет) в Щербаково никто никакой обуви не видел. За ней мальчишки по улице год бегали и пальцем показывали.
- А Ненилла Филипповна как приняла?
- Ну как? Прокляла да и все.
- Че прям так?
- Прям так. Говорит моему отцу (она произносит «моЁму»): «Ты шо ж ее под поезд не бросил? Бросил бы на станции и не узнал бы никто. И делу конец. Женился бы на Таньке-вороне и все. На щербаковской знать то».
Вот почему под поезд? Ну не принимай, не люби. Но зачем убивать то?
- Ну а дальше, ну а что было делать, он ведь один живой остался. Да золовки от убитых братовьев. Ни внуков, никого. Стали вот вместе жить в одном доме. 20 лет (!) прожили.
Дом смотрит на меня пустыми глазницами. Мне неприятно, но я его вижу. Он до сих пор стоит, и я его вижу. Исеть-река завывает, если прислушаться. Воет женскими голосами, несет свою рудяную воду, и этот неприятный дом стоит и стоит, вопреки всему, уже сто лет.
- Катя, кто-то в вашем роду намоленный ребенок. Это само по себе не такой грех, знаешь ли. Грех это не отдать этого намоленного ребенка в услужение церкви. Там потом на всех потомков на 4 поколения откупаться и не откупиться. Ни судьбы, ни женской жизни, ни достатка, ни здоровья. Это вообще тяжелейший грех вымаливать и выклянчивать. Даст да спросит. - говорит мне моя знакомая. Я пришла к ней с просьбой помочь снять это вековое безмужнее проклятье. Я ничего не понимаю в ее словах. Я впервые вообще слышу этот термин.
- Моя мама же не могла родить долго. 4 года не было детей. Позор на всю деревню. Ненилла Филипповна сколь раз доставала топор и отдавала моему отцу зарубить ее и скинуть в Исеть. Он сам говорил мне. Но он, видно, так мать донимал. Супротив. Иначе б она его сожрала сама.
- Ну вас же четверо детей родилось в итоге.
- Родилось. Сходила она к какой-то бабке, на соседней улице жила. К которой все ходили - знахарке. Стыдно ей было: грамотная, большевичка, но, видать, достали, и вот я родилась- старшая. После меня еще брат и сестры.
Она рассказывает это мне в 2019м. Я отчетливо понимаю: так вот кто у нас намоленный. Она пережила всех братьев и сестер. Она схоронила мужа, дочь, племянников. Моя старшая тетя лежит парализованной. А ей хоть бы хны. В ней явно что-то потустороннее заложено. Она приседает в своей вседозволенности только от меня. А так, ее никто не сокрушит. Какое там служение церкви, какое смирение. Сплошной нигилизм.
- Ну а как я родилась, да золовки меня окрестили, так Ненилла Филипповна-то свое мнение переменила. Я ведь свет в окне стала. «Как окрестили, говорит: «Нина?. Главное не Тамара. Тамара - собачье имя».
- Ты хоть одну собаку знала с таким именем?
- Я нет, но видать был кто-то Тамара, кого она на дух не выносила.
- И что, так вот и жили все вместе?
- Ага. Они золото мыли, потом колхоз начался. Коня отобрали, сволочи голозадые. Ну конь-то дурной был, в колхозе работать на комуняк не стал. Ни в какую. Конюх не справился. Привели на двор обратно. Он все в колхозной-то конюшне ограды разносил, а тут присмирел. Все равно, издох в голодный год, опосля засухи. Но не в колхозе хоть. Балалечка без струн… Мама-то моя, Федосья Ивановна, грамотная была, пошла в сельсовет работать. Отец подпивал, а ее то уважали здорово. На ботинки ее пальцем не показывали больше.
- А что она их еще, спустя 10 лет носила?
- Она их только в войну сменяла… Нонче же такого не делают знать-то. А потом уж и война.
На слове «война» она замолкает. Меркнет даже ее вечная живучесть. Она была старшей, после нее трое детей еще, маленьких. Как старшая должна была уступать им еду. Старшая же, потерпишь. Пошла работать в 14 лет. В школе, в которую переоборудовали церковь, учить детей за трудодни.
- Ты знаешь, что такое голод? Когда тебе 14 лет? Исть ведь хотелось. Ну прям сил не было, как хотелось исть. Уходила на реку, сидела в Исети. Смотрела на эти водоросли, думала разбить голову о камни, да маму жалко было. Ела лебеду - рот черный. Ненилла Филипповна померла, золовки в дому том с нами жили. Мрак. Отец вернулся раненный. Пить стал запоями. Комиссованный. Звезду-то видела красную на воротах?
Звезду я перекручу на новый домишко. Коттедж бы был с бассейном и туда бы прикрутила. И был бы у меня муж, который тот коттедж бы мне построил, он бы и то смолчал, отнесся с пониманием. Я Башарина. Живу на улице Башарина. Все остальные дачники. Наверное так Ненилла Филипповна и заслужила ненависть соседей…
- Ну а в соседней деревне - в Кодинке-то семья померла в войну, дом остался. Отцу дали надел от колхоза, он же теперь был ветеран двух войн, вот значит надо переезжать, а дома нет. Зато земля своя. Ну как своя? Своего- то, почитай, вши да золотуха. Ну вот тот сруб-то и купили, по Исети сплавили. Да перекатали. Собрали домишко. Мы туда вшестером и переехали.
Я в этом доме на своих двоих детей натыкаюсь. Мы там летом терпели от некуда деваться. А они там жили вшестером!
- Я, знаешь вот, вроде ничего была. Волосы у меня курчавые. Но вот кожа плохая стала, теперь-то я знаю, что это возрастное. А тогда так расстраивалась. И вот мне одна соседка, Таньки-вороны мать, говорит: ты избу то помоешь когда (она произносит: «Избу»), то водой-то той сполосни лицо, оно и сойдет. Ну я ведь и сполоснула. Как меня тогда обсыпало! Вот ведь какие мы темные были.
- Ну неужели самой не понятно было?
- Нет, ниче не понимали. Темнота.
- Надела я тогда тапки путевые. Парусиновые у меня были. Пошла на танцы (в пригород Каменска, 7 км пешком в одну сторону, по лесу - на танцы она пошла)…
- А где ты тапки парусиновые взяла? В войну?
- Эвакуированные же по деревням пешком ходили, меняли на еду у кого что. У нас одежды не было, у них еды. Вот выменяли. Платье у меня было бумазейное и тапки. Пошла я на танцы и там встретила Анатолия…
В Каменск эвакуировали заводы из под Волхова. Сейчас делаю ресницы у одной девушки - дед и бабка тоже оттуда. Весь Ленинский поселок оттуда. Всех их выгрузили в снег из теплушек. Домов не было, завод собирали на месте. А они к заводу отношения не имели. Их собственно, троих братьев, вывезла старшая сестра, удачно вышедшая замуж за заводского инженера. Что-то уж она предприняла, как-то их взяла с собой в эшелон, не работников завода. Ленинград тогда уже был обложен. Уральский снег и служебное преступление казались мелочью по сравнению с блокадой.
Младший - Анатолий в тот вечер потащился на танцы. И бабка в парусиновых туфлях там. «Я Катя, ведь ничего была: волосы волной и губы бантиком рисовала помадой. Была у нас с подружками помада. Все как тогда модно было».
Через пару месяцев уже были женаты (!). Через 9 месяцев родилась в декабре 45го старшая тетя. Через 2 года - средняя. В 51м моя мама. Трое девок, а ему слегка за 20!
- Он наверное влюбился в тебя?
- У нас картошка была, огород, выжить могли. Вот и все. - обыденно сообщает она скучным голосом. Руки сложены на коленях.
- Я пошла на Исеть, знаешь, однажды. Легла на островке и уснула. И вот будто бы мне снится, что эти воды они меня накрыли. Прям вот накрыли, понимаешь. С головой. И все больше, больше. И я думаю, так как же это я выберусь, так ведь и избу смоет. И так больно стало. Просыпаюсь: а сгорела, задремала и спину больно. Так-то ведь я Светку родила когда (она говорит: «родИла»), то домой то пришла, а двух старших дифтерия. И все вот буквально все заблевано. Простыни в углу лежат. А я с грудной еще, там давай стирать. А Анатолий на работе. И ведь еще овчарку потом он эту в дом приволок. Щенка. Господи, как мы жили, как мы жили…
Жили. В деревне осталась прабабушка. Которая из Белоруссии. «брУки» до конца жизни говорила. Ничего, ничего не росло на этой треклятой земле! Все вымерзало, высыхало, мёрло. Не засуха, так год гнилой, то заморозки в июне. Исеть-река близко, через 100 метров, в низовье всегда холоднее. Ничего не росло на поХаной земле, не то что на родине. Никаких вестей с хутора. Никаких вестей от отца. Так и канул. Может еще и тогда, в 22м канул. Все письма или вернулись или не дошли. Люди исчезали и исчезают с лица земли. А уж как они исчезали в России в 20м веке!
Умер ее муж - гуляка-бузотер, мой прадед. Она была среди деревенских как оплот серьезности, статности и ответственности. Шибко уважала советскую власть. Работала в сельсовете и разносила пенсии. Очки и газета. Статьи о комбайнерах. Ее с деньгами за все годы никто не тронул. Началась расплата за содеянное когда-то. Стали умирать дети. Вдали от родины. Где-то сгинула младшая дочь, по тюрьмам пошли ее приемные дети, своих не было. Где-то на Камчатке. Как легко было раньше оказаться на Камчатке!
Спилась средняя, в Ростове. Тоже себе вояж. В Ростов-папу! Почти до полусмерти напивались там ее сыновья. Но вырулили как-то, выжили потом. В 90е. Благодаря женам из других здоровых семей.
В Каменске остались моя бабка и ее младший брат. Феномен. Я ни разу не видела таких худых людей. «Деда Боря- гвоздь» - говорила я маленькая на него. Я говорила всегда что хотела и меня, до поры, никто не затыкал. А уж какая у него была жена! Веселее и пьянее бабы не было. «Моя Нюточка красавица» - говорил он до самой смерти: «Девщёнка-красавицЭ» - звучало из его беззубого рта. Нюра потом долго бухенькая отиралась по гастрономам в съехавшем на глаза платке. Гармонь и портвешок всегда ходили рядом. Но он так был влюблен в нее до конца жизни!
Их сыновья тоже пили. Что ж все пили то? Детей не рождалось. Мальчики вымирали или спивались, все раньше умирали мужья, попавшие в эти жернова. Те, кого не смыло ржавой водой Исеть-реки, становились калеками. «Неострожный род» - говорят в Щербаково, это значит, по тюрьмам мало кого, по острогам. Но мучительные болезни и безмужье стали другим наказанием.
Один женился по дикой любви на сумасшедшей. Детей иметь запретили, она всю жизнь на учете. Другой сто пятьдесят раз женился и все без толку.
Род Башариных вырождался. Таяла семейная история. Бабка моя не унывала. Она была старшей и в войну ей досталось больше всего. Но она пережила их всех.
Ивановы.
У деда Толи была фамилия Иванов. Все стали Ивановы. И мама моя - Иванова. Я его помню - деда. Он такой был.. балагур, но нудный. Все по инстанциям ходил. Добивался. Коммуналку им тогда всю отдали. А землю? Землю в Щербаково и дом, ни на кого не оформленную, с неба от колхоза павшую - все дед делал. Умел производить ленинградское впечатление на паспортостоловые уральские умы. Помню его как он варил мне макароны (я ничего иного не признавала) и кормил меня сидя на столе, водил покупать пластмассовый утюг. Я могла выклянчить что угодно. Любимая внучка любимой дочки. Единственная внучка. Ведь у двоих старших дочерей не было детей. Что удивительного.
- Ты, Нина, ела бы поменьше. Ведь ты ж как бочка
- Я, Толя, в войну намЁрлась. Теперь уж поем.
Поела до того, что стала типичной толстой теткой. Рыжие волосы одуваном, растоптанные диабетические ноги. Красная непременно помада в золотом тюбике с удушливым запахом пенсии.
- Мне от завода путевку дали. В санаторий. Куда то под Домодедово. Я поехала одна. Впервые в жизни. Там две недели просидела в номере. С соседкой. Пошли мы в последний вечер на танцы посмотреть. Народ веселится, танцует. Все так красиво, парк, Утесов. Все нарядные. Подходит ко мне один солидный дядя в парусиновом костюме и говорит: «Разрешите вас на танец пригласить», а я ему: «Вы что с ума сошли?! Как вы смеете? Я вам кто?! Я замужем!» - говоря это, она хохочет, прикрывая беззубый рот: Какая я темная была, я ведь тогда еще и убежала с танцплощадки, что он обо мне подумал?!...Пришла в номер, с той соседкой, купили мы бутылочку винца и выпили. И так тогда завыли: «Ну что б вот нам не отдохнуть две недели как людям. Нет же, шарахались ото всего, темнота. Стрюцкий!» (никто не знает, кто такой Стрюцкий, фальклоризмы прут из нее).
Я представляю «Родню» Михалкова. Нонна Мордюкова. Вот примерно то же. Только страшнее. Щербаково. Там даже станции близко нет.
Вернулась из санатория на завод. Больше путевок не брала. Один раз ездила к мужниной родне в Волхов, была проездом в Ленинграде.
- Я понимаешь, еду в троллейбусе, а там на поручень передо мной мужская рука в коричневой кожаной перчатке. Я думаю: че это он в перчатке то? Така жара! Глаза-то подымаю на него. А это негр! Батюшки мои. Иисусе Христе! Я ведь со страху-то и встать выйти не могла. Ноги подкосились. Иду по улице, заплутала, ниче не понимаю: машины-машины, ну чисто Фрося Бурлакова. Ну и спрашиваю у прохожих то: как на Невский мне выйти? А они так вежливо, ленинградцы, кого с их взять, дай им бог здоровья: так вы на нем, женщина. Вот он Невский, мол. Я со стыда чуть не сгорела.
Щербаково, такое Щербаково. Нева это вам не Исеть-река.
Дед тоже любил выпить. Что удивительно, об этом я узнала только недавно, от матери. Когда парализовало тетку и мы ездили к ней в больницу каждый день. Она сказала: твой папаша (она называет его исключительно «родственник») подбирал его часто у подъезда, когда за мной ухаживал. А ведь о деде говорили только хорошее. Завод ОЦМ - уникальная в Союзе номенклатура. Дед еще в войну работал в милиции и часто повторял бабке, когда на складе мужики предлагали ей хоть рукавиц взять: «Не сидела - посидишь!».
Всю свою жизнь они пререкались. Такими же выросли трое девок. Бесячие красивые отвратительные бабы.
Старшая - нордическая и надменная. Инженер. Прическа-Вавилон на карточке. Всю жизнь умнее всех. Брезглива и высокомерна. Все «косоголовые уроды», кроме племянников - меня и брата. С родителями истерично холодна. Бабку на каждом деревенском слове одергивала. Первая, кто получил образование в семье. Отличница. На фотографиях с высоким красивым брюнетом в форме летчика. Несколько лет подряд. «Женихались». Потом, спустя год в качестве свидетельницы на свадьбе своей лучшей подруги и этого брюнета-летчика.
Где-то в сорок она вышла замуж. На месяц. К ним на секретный завод (коих в Каменске тьма и по сей день) приезжал какой-то талантливый видный инженер. Разводов за плечами, охотник, путешественник. В общем, усы, сапоги. Тянь-Шань, Казбек, Алтай - все честь по чести. Штормовка, джинсы. Транзистор. Владимир Семенович поет. Смелость и напор. Поженились и уехали к нему не пойми куда. Я даже не помню. Куда угодно, только подальше от Щербаково. Через месяц вернулась. И навсегда осталась в отчем доме. Где и лежит сейчас, парализованная, в уме. Ну относительном конечно.
- Алка, ну я все понимаю, ну развелись, то се, бывает. Скоропалительный брак, хотя я тебя предупреждала... Но как можно было к родителям вернуться?! - Недоумевает моя мать: Ведь ты инженер, для их комбината находка. Тебе же комнату бы дали и без мужа, а там закрепилась бы как-то, выровнялось. Нет ты прешься к родителям на Ленинский поселок! К мышам на первый этаж и к акациям! (особенно мою маму в родном доме возмущал первый этаж).
- Света, тебе не понять. Там жена бывшая и любовница, и соседи эти в коммуналке и в лаборатории все такие тупые…
- Ну где уж мне уж… - Мама вечно «обделена». Тетки покупали себе фены и заграничные тряпки, отродясь не тратились на квартплату и еду. Все на Крым и финские сапоги, на «косметичку» да на «парикмахершу». А у мамы обстриженные под корень ногти врача. Ей все казалось оскорбительным, что она донашивала одежду за сестрами. Отец один раз в жизни был в служебной командировке. За рубежом. Так то они оба пожизненно невыездные из страны. Но тут Париж. Тур э фэль. Он привез ей настоящие джинсы и платье. Как можно купить джинсы женщине не глядя, пусть ты и живешь с ней сто лет. Но влезла. Худая была очень долго. А то знаменитое платье, на котором спустя 30 лет пожелтела только этикетка, с надписью «Мэйд ин франс» у меня оторвали с руками уже через 50 минут после того как я выложила его на Авито. Молодая красивая женщина взяла не меряя и не торгуясь, прямо на стоянке. Кажется, она была счастлива в тот момент. Винтаж стремительно набрал обороты, входил в моду. Приезжайте на Ленинский поселок, пригород Каменска от завода ОЦМ. Там винтажа того…
Средняя тетя - чернявая, цыганистая, черноглазая. Самая лояльная из всех. Вечный громоотвод между дерущимися холодным ядом сестрами, родителями. Растила моего брата, мою дочь. С характером тоже, но самая из всех отходчивая. Красивая женщина. На фотографиях рядом с ней чернявый румыноподобный худой юнец. Везде и всюду. У нее мини 70х и длинные волосы. Потом она на его свадьбе. Его и ее лучшей подруги.
Тоже отличница, тоже гордость семьи. Но образование нужно было старшей. Кто-то должен был и работать. Обеих девок в вузе не выучишь. И она пошла в техникум, потом на завод. Работала и получала больше всех. Всегда при деньгах. Правда даже до пенсии ей доработать не дали. Но ковры-то, ковры, остались же! Есть очень красивая фотография (вчера на нее смотрела у них дома, в той же квартире, в которой родилась моя мать и по сей день живут эти горгулии): она стоит на набережной Ялты, черное платье в мелкий цветочек. Черные локоны. Яркие глаза. Худое лицо. 36 лет. Расцвет женской красоты. Перевал Дятлова в женской судьбе. Пройдешь одна и все - гадай потом, почему не сложилось. От чего погибла.
Ее выкосило первой. Наверное роль громоотвода всегда оборачивается болезнями. 4 года и ряд операций, но рак был повсеместным уже. Умерла дома, до последнего запрещая себе помогать. После похорон, бабка помолодела. Ей в тот год стукнуло 90.
А до этого, в конце 80х удар хватил деда. Он довольно долго держался в токсичном роду. Маскировал страх пьянством. Уж очень любил он младшую, когда то не нужную зеленоглазую Свету. Третью девку - «Позор, Нина, на весь поселок, трое девок. Чтоб ноги твоей с ней в доме не было» - орал под окнами роддома в феврале. Бабушка хладнокровно вылила ему на голову пакет кефира, который он заботливо принес ей на следующий день, протрезвев. Света стала любимицей.
Его долбило инсультами и он не встал. Но остался жив. 10 лет в спальне в виде овоща. Мычал. Памперсов нет. Ничего нет. Простыни, судно. Бабка работала в котельной. Утром его кормит, в обед кормит и вечером кормит. 10 лет рядом с инвалидом. Одна. Девки помогать не разбежались. Он так страшно мычал. Я помню. Как Исеть-река воет, если замолчать, отставить чашку с кофе, услышишь как воет страшный век.
Его не стало в 90м и я поехала на первые с своей жизни похороны. Тогда принято было ехать автобусами и гроб выносить к подъезду. После похорон бабка, придя домой завыла: «во сырой земле остался, как он там один будет, я ведь пойду за ним скоро» Это было 30 лет назад.
- Видела Анатолия сегодня. Орал опять. Костылями махал. Ругался: что ж ты, Нина, все не приходишь и не похудела?
- Ну и что?
- Ну ничего, знать-то дождь будет - она всегда видит покойников к дождю и свято верит что это так и есть.
Моя мама младшая. Ни в кого, как говорится. Рыжая, зеленоглазая, слишком худая для тех времен. Уже тогда она не считала нужным разговаривать с домочадцами. «Ненавижу Каменск, не могу там больше трех дней».
- Света, ты же докторица. Кого ты юбку таку надела? Это ж разве юбка? Это срамотина. И куда ты с такими глазами поедешь? Врач и так пьешь! Ну стыдоба же.
- Отстаньте, маменька. Ноги красивые. А спирт я пью-с по должности. Кто не пьет, так дурак, как известно, совсем.
В 2017 м умерла средняя тетя. Мы думали, бабка не встанет. Бабка выглядела молодцом. В 2018м упала с инсультом старшая. Надменность и презрение к людям сменились зависимостью от сиделок и ненавистью соцработников.
Мне позвонила бабка, которая уже слегла помирать, не ела и не вставала месяц, плохи были ее дела, и сказала, что тетя вот лежит, и я мол пойду лягу. Между тем, чтобы ехать со скорой и оставаться с бабкой дома, я выбрала скорую. Был выходной, ее бы некому было поднимать на носилки. Подумала: бабке 90 лет, ну значит пора. Вернусь и там посмотрим, живая или нет будет. Когда, спустя месяц тщетных стационаров тетю привезли домой навсегда - доживать, бабка вышла и с огромным любопытством ее разглядывала. Она подобралась, надела новую кофту и на ее лице исчезли морщины. Моей маме, которая всегда хотела работать патологоанатомам, стало жутко. Мне тем более.
«Она нас всех переживет» - мелькнула мысль.
Я долго стояла на висячем мосту, смотрела на Исеть, на эти зеленые волосы, устилающие воду, слушала рокот и думала… думала… Надо спасаться. Но как?.. Надо отсечь себя и детей от этого рода. Я уже иду по сценарию. Только по нарастающей, мне вообще достаются крохи. С мужем я прожила всего 7 лет. И никого не получается удержать. Им страшно. Я их понимаю: пахнет мертвечиной. «Мужики дураки, но чуйка у нас прекрасная. Рядом с тобой очень хочется сделать ноги и выжить. И я сам не понимаю, чем вызвано это мое желание - сбежать от тебя в жизнь» - попытался объяснить мне один человек.
Надо поговорить с ней, старшей рода: спросить, что ты сделала такого, что нам всем такая расплата? Как дать тебе покой? Откупиться ли, простить, переиграть ли в параллельном мире. А ведь я умею там шляться… я положила дары из хлеба и мяса под дерево и загадала себе увидеть сон. Я его в эту же ночь и увидела. Это было страшно. Вина такова, что ее, пожалуй и не искупишь. Хотя поменять я пыталась.
Потом я пыталась их всех освободить. Всем им дать пристанище и покой. Ведь есть где-то иные пространства, где всем хватает еды и никто не забыт. Нет. Очевидно, их не еда интересует. Им нужна любовь. Им нужна энергия. А в меня они ее ввалили очень много.
Отсечься. Отказаться от рода. Уйти под род отца, тоже бедовый, но с крепкими браками и по большой любви. Тут Щербаково дрогнуло. Бабка «съехала умом» покрыла меня матом и замахнулась палкой. Я разглядела тогда за этим истинное лицо. Нехеровая сущность. Прекрасно сработано. Мне не было страшно, я долго еще смогу противостоять. Но они крадут. И наконец подомнут меня под свои законы.
Любить и принять - меньше всего мы умеем любить и принимать. Тут у меня вообще отобрали все. Остатки. Отобрали даже воспоминания. Кто меня с ними связывает? Как я то попала? Ведь должно было ослабнуть это с 20х то годов, ну по всем канонам люди уже откупаются. Я ж сама видела примеры. Натыкаюсь на фотографию: старые-престарые морщинистые руки прабабки, как печеные лица этногероев на обложках географических журналов. Держат младенца. Ничего, кроме этих рук и младенца.
- Это Федосья Ивановна, мама моя, успела тебя подержать и умерла. Все ждала единственную правнучку.
Все понятно. Все понятно… успела.
- После взрыва на Маяке (в каждом втором доме Каменска жизнь разделилась на жизнь до взрыва и после), нам предложили переехать. Мама была в поле. Советы посчитали, что те, кто работал в поле, тех не задело. Накрыло деревню. Да весь запад Каменска накрыло. Предлагали перебраться в другую деревню. В Клевакино. Федосья Ивановна сказала: «Шо я буду, как Шурик-говновоз из Клевакино?»
- Почему говновоз?
- Ну на мусоровозе работал. Она не поехала ни в какое Клевакино.
Разве ж уйдешь от Исеть-реки. Там на дне все, каменьями придавлены.
- «Каменск, Катя, это от слова камень. Все люди здесь как камень, заметила? Нелюдимые, холодные, несчастливые. Лежат камнем и не сдвинутся» - моя массажистка говорит мне, выслушав мою историю.
Я не знаю, я приехала сюда по единственно правильному порыву - спастись от матери. Какой уж тут город, стало ясно «опосля». Но суть в том, что я вернулась туда, откуда сбежала моя мать.
Скобелины.
Мама-то еще, Светлана, ладно. Еще ничего. Хоть в школу ходила. Родители заводчане. Папа - вообще из деревни, которую после взрыва на Маяке закатали в асфальт за ночь. Люди очень удивляются, когда находят в лесу окультуренный крыжовник и смородину. Это следы той деревни. Это радиация. Она повсюду.
Папу с семьей (дед был женат третий раз по большой любви на красивой молодой женщине - моей бабушке, и я похожа именно на нее) вывезли на окраину Каменска, в бараки. В школу пришлось ходить в город. Папу ничего, видимо, в буднях не смущало. Он замахнулся на внимание самой неприступной, красивой и как водится, сквернохарактерной одноклассницы. Естественно, таких девочек покоряют раздолбаи. Наглецы. Он дерзил учителям, чтобы вызвать ее внимание.
- Мы ведь думали, Света выйдет замуж за Кольшу. Кольша же все к нам ходил. Такой уж весь из себя серьезный - о том, что его моя мама тоже подцепила на танцах - моя мама, бабка умалчивает.
- Как я могла выйти за него замуж?! Он говорил «вчерась» и «подстригчись»
- Зато у Кольши квартира вот в центре Екатеринбурга, он не пьет.
- Мама, у него язва и ума нет с юности, вот и не пьет.
Кольша пропал после свадьбы родителей. Вернулся через два года с женой и приемной дочкой. Построил половину уродливых многоэтажек Свердловска. Всю жизнь волокся за мамой хвостом.
Мама выходила замуж в платье моей бабушки, его матери. Ушили в два раза. Мой брат родился через 4 месяца. Вот и читайте мне морали, маменька, теперь… Женщина идет в род мужа. Это закон. Но только не в этой стране. Только не для тех, кто родился в Щербаково. Она не общалась с его слишком «простоватой» родней, хлебосольными колхозниками. Не отпускала меня. А папа- щедротная душа всегда вот надо чтоб казанами плов накрывать. Всех привечать. Маму считали заносчивой. Что справедливо. И она очень просчиталась… очень. Надо было валить туда, где люди живут вместе и старятся вместе.
Они оба поехали в Свердловск. Папа без труда поступил в Горный, стал геологом-раздолбаем на 5 лет. Мама, совершила, по Щербаковским меркам, немыслимое: поступила на лечфак мединститута и стала кардиологом. Хотела патологоанатомом. «почему?» «Ну они, понимаешь, вот молчат. Молчат они, а эти говорят, живые которые, больные. Причем, преимущественно ахинею. Сердце не в груди болит, а жжет под лопаткой. Сто раз им говорила: это не сердце, это невралгия». Мама иной раз великолепна. Глаза зеленые, энергичная, с юмором. Если б она в него не вцеплялась еще было бы вообще чудесно.
В отца моего, да. Он гулять начал сразу. Потом поступил в органы и там нужна была анкета. Никаких разводов. Супруга-врач, перспективный специалист областной больницы, маленький послушный сын. Маму проверили (тогда было так принято) до императорской России. Следы иссякли и потерялись на невыясненном хуторе в Белоруссии. Прабабка была в уме но назвать местность не смогла. Остановились на Щербаково. Исеть-река.
Ну а потом понеслось… Она жаловалась на него в профком и его возвращали в семью. Она делала аборты. Лихо летела врачебная карьера. Есть такие врачи - диагносты. Смотрит на человека и практически без ошибок называет диагноз и стадию. Как это убивает, когда тебе практически всегда ставит диагноз мать.
С другой стороны, разведись они тогда, меня бы не было. Шестеренки рода подумали-просчитали и дали мне родиться. Ведь никому больше продолжения нет. У моего брата нет детей. Мои дочь и сын - единственные. Ведь род моего мужа тоже меня не принял. А уж как я старалась, не мне рассказывать. Вот кто однолюбы. Вот кто со школьной скамьи вместе и в горе и радости. «Если бы я не женился на тебе, я бы не женился вообще. Извини, но это бессмысленно было бы. Надо или так - раз и навсегда и на тебе, или никак».
Родилась я и на 17 лет привязала отца к ненавистному дому. Он сопротивлялся, да. Он пил. Но любовь к дочерям страшно ранит. Она вредна для обоих. Из нее нет выхода. Когда он ушел, новая жена купила ему собаку. Он всю жизнь мечтал о собаке. Ну что, казалось бы, такого? Миска каши в день и живи себе животное. Маме отвратительна мысль о животных. Но ведь много кому что неприятно бывает в семьях. Люди мирятся и ради чего-то большего. Прожил он в новой семье недолго. Умер в больнице с циррозом, диабетом, инфарктом. Было 55 лет.
55 лет!!! Мать не дала пойти на похороны. Первое что я сделала, переехав сюда, нашла его могилу. Иногда, когда мне совсем тяжко, я иду туда и говорю ему: «защити, видишь твоему ребенку плохо». Моя средняя тетя тоже ходила к нему. Она была самой покладистой из всех и привечала всех родственников. Это так вот… ну неправильно что ли - идти за защитой только к мертвому можно?
В доме всегда были конфеты. В праздники коробок по 30-40. Амаретто, вермут и водка. «Я не буду пить, когда вырасту. Я на пьяных насмотрелась». Ну-ну, я не выпив то и не засыпаю. А если засыпаю, на меня наваливается она - ржавая вода, зеленые водорослеволосы.
Я вышла замуж за Серегу и сказала ему: собирайся. И мы уехали. К тому времени он уже давно наоставлял меток в лесах у Исеть-реки. «...у шамана три руки...». Его место приняло. Он и после развода все возвращался в Каменск. Оживали руины прабабкиного дома. Что-то делалось, латалось. Чинилось, строилось. Дом Нениллы Филипповны пустыми глазницами завистливо смотрел на наш. Это была моя ошибка - надо было валить. Не тащить в Щербаково. Я подумала, раз не делает ничего муж, надо делать самой. Это тоже ошибка. Оставь лежать бесхозное и неподъемное, где оно лежит. Не волоки на себе. Надорвешься. Но я так боялась остаться одна, что тащила. Я так боялась судьбы этих чудовищ, что в итоге теперь я - все они вместе взятые. Это ведь верно, что страх управляет нами. Вот и получайте.
- Я перепишу дом на тебя, оформлю дарственную. Пока я еще живая и в своем уме - Это 10 лет назад: А ты уж там сама решай, кого там делать будешь. Которо место.
Так я стала хозяйкой. Все верно - а кому еще, все ж умерли. Со мной не здороваются соседи. Наш участок им как бельмо на глазу. Наверное не мне одной неприятно. Под снос.
Ничто не может меня от них защитить. Вижу их. Они меня. Они не дают мне сорваться с крючка. Вчера вот буквально я попыталась наладить отношения. Я провела в этой их квартире 2 часа и мне даже стало хорошо там, как в детстве. Я даже захотела назвать маму мамой сегодня. И они начали клевать. Бросание трубок. Звонки. С ними никто не может работать. Никто. Люди выгорают.
За эти годы я перепробовала все. Я сто раз сидела и думала: Как? Я думала на берегу Исети. Она воет, рассказывает мне. Я приехала сюда, замкнув круг. Может они захлопнули капкан, а может, откупила я своих детей, принеся себя в жертву. Мне некуда идти и спешить. Я сижу на берегу и смотрю на скалистые берега со следами козьих копыт. Вот она ведь почти падает и разбивается о камни. Почти уже. Но!… немыслимыми усилиями что-то рвет ее вверх.
Дом настолько старый, что там страшно и неприятно. Он просел, но понятно, что скорее я выйду замуж, чем он упадет. Ничегошеньки ему не будет. Он весь косой и кривой. Мы ушли оттуда августовской ночью, напуганные омерзением летучей мыши. В Средние века дом, в котором водилась летучая мышь, сжигали с хозяйками. Все верно - подозрение в ведьмовстве. Вынесли часть вещей. Сняли шторы, забрали посуду. И тут началось. Он начал орать, скрипеть, корчиться, умирая. Стремительно провалилось сделанное мужем крыльцо, а ведь он умел делать. Страшными дырами стоят черные пустые окна. Правда и крапива там теперь выше меня.
- Катя, какого рожна я столько живу? - открывает мне железную дверь, клюкой стучит, идет и падает в кресло: Когда я уже помру? Какая жизнь вышла. На кой я ляд столько живу? Мне 93 года сегодня. … Завод вот приходил. Я у их ветеран, старожил. Книгу принесли и 500 рублей. На 500 рублей можно коньяка купить?
- Можно
- Надо купить. Я бы приняла за свой день рождения. Еще бы пожила. Немножечко. Я вот сон видела сегодня (опять пересказывает мне свои сны): будто мама живая и вышла в ограду, и реку вижу, реку. Вот бы раз еще глазком взглянуть на Исеть. Рубаха пузырями. Убьюсь о камни - думала. Не убилась тогда, теперь вот коньяка надо. У нас в деревне столько лет только один Вася Гитлер жил. Так он бобылем жил, оно и понятно. Балалаечка без струн. Че не жить то.
Она там еще буровит и буровит. Я смотрю в окно. Я с детства смотрю в это окно. Раньше я ждала теток с работы. ГКЧП был. Август. Ждала родителей с автобуса. Вдруг да я им интересна и они приедут. Мне нечего сказать, ставлю чайник. Если притихнуть, слышно поезд - дорога совсем рядом. Вечереет в Каменске. Лето в зените. Наверняка я пропахну карвололом. Ни одна ржавая река не смоет этого въедливого запаха.
Все оказалось не таким. Наверное так и подумала Ненилла Филипповна, глядя в пустой погреб, откуда выволокли ее сына-братоубийцу.
Исеть была красной от крови 2 месяца. Исеть-река никогда не отмоется.