Наутро, поднявшись с восходом солнца, Марьям и визирь сделали необходимые распоряжения, и вот… смотрите… двери в покои Мухтара широко растворились, зазвучали зурны и флейты, и стройным потоком явились все прославленные красавицы двора Падишаха утешать болящего и сострадать ему.
Сидя на подушках за пологом ложа Мухтара, который воистину был для них как наипрозрачнейшее стекло, Марьям и визирь внимательно наблюдали за всем происходящим, видя как все прекраснейшие девицы и женщины, то стройные и хрупкие, как виноградная лоза, то пышные, высокие и статные, как весенние чинары, то маленькие и миниатюрные, как газели, то крепкие и, плотные и свежие, как молоденькие телочки, проплывали перед ложем Мухтара, склонялись к нему, шепча ласковые слова и поочередно одаряя его своими дарами. И длилось это действие достаточно долго, когда, вздохнув, сказал визирь Марьям:
«Вай как жаль, что я уже стар, и плоть моя холодна! Ведь если бы был я молод, то от одного зрелища всего этого, сотворенного Аллахом совершенства, я бы сразу вскочил на ноги, пустился бы в пляс и болезни моей как не бывало!»
И отвечала ему прекрасная Марьям, вся трепеща от гнева и отчаяния: «Да разве ты не видишь, визирь, что он лежит холоден и бесстрастен, как будто уже исчезло в нём дыхание жизни, и ни на одну из пришедших не обращает внимания. Нет, ты ошибся, о визирь, это никак не любовь, но ничто иное как тяжкая болезнь пожирает моего сына и, клянусь, я сама умру, если не добуду ему исцеления!»
Тут сказал визирь в великом смущении: «Не гневайся, о светлейшая госпожа моя, Повелительница Повелителя правоверных! Клянусь тебе, что по всем признакам, которые не укрылись от старческих моих очей, это именно любовь — великая и неисцелимая, и в ней сокрыто нечто особенное и таинственное, которое я пока не могу разгадать».
И пока они так препирались, раздался вдруг у дверей покоев шахзаде какой-то шум и раздался молодой голосок, однако столь властный, громкий и непререкаемый, что задрожали все слуги, охраняющие опочивальню Мухтара, и побелели от страха все мамки двора, следившие за благопристойностью процессии.
«Ах вы, мерзкие красноносые старухи, сплетницы и побирушки, тайком похищающие лучшие вина со стола Властителя нашего и распивающие их в тишине ночи! Да пусть покроются гноем ваши зеницы и иссохнут от болезней тела ваши за то, что вы сделали с моим сердцем! — кричала Лейла, прорываясь в покои Мухтара. — Почему вот уже почти неделю не пускаете вы меня к единокровному брату моему, а сейчас я вдруг узнаю, что перед ним шествуют разные грязные девки и жены своих мужей, а я, дочь Властителя правоверных, забыта и брошена!? Клянусь Аллахом, каждая из вас получит сегодня по 10 палок по пяткам, и я еще награжу вас пощечинами от всего сердца!»
Расступились тут перепуганные мамки и слуги, и Лейла, вся в белом, почти без украшений с одной только шапочкой из розовой парчи на темных как смоль кудрях, на которой розовые перья фламинго закреплены были дивным аграфом с двумя большими обрамленными алмазами рубинами; один побольше — вверху, а другой, поменьше, — внизу, и сиял тот рубин как капелька крови на лбу Лейлы и дрожал и трепетал при малейшем её движении.
Тут сказал восхищенный визирь Марьям: «Ах, какой нрав у твоей дочери! Воистину она уже знает все сокровенные тайны дворца, умеет различать добро от зла, и, клянусь Аллахом всемогущим, никому не даст себя в обиду. Ну, поистине, великая властительница растет у тебя, дражайшая госпожа наша!»
И как только он произнес это, увидели вдруг ошеломленные Марьям и визирь, как внезапно ожил Мухтар, засветились его глаза, покраснели щеки, и весь он покрылся испариной, словно лежал не в постели, а в хаммаме Падишаха.
А Лейла тем временем вскочила к нему на ложе, начала осыпать его поцелуями, приговаривая: «Сейчас я излечу тебя, дорогой мой братец и будешь ты здоров и крепок, как и прежде».
И опять закричала она на всю опочивальню: «Эй вы, ленивые и глупые старухи, исчадие ада и поношение Аллаха! Несите сейчас же сюда лучший достархан и подушки, и самые прекрасные кушанья со стола Властителя нашего, которые более всего потребны больному! И пусть будет тут курячий бульон, и мясо молодой утки, и пахучие травы, возбуждающие аппетит и укрепляющие сердце, и варенье из апельсинов и финики в меду, и гранатовое вино! Да быстрей, ленивые твари, а то моя туфля не замедлит прогуляться по вашим толстым щекам!»
И пока она кричала и суетилась, вмиг явился богатый достархан с кушаньями, а Лейла, усевшись на подушки, сама начала кормить Мухтара, а он покорно разевал рот, как галчонок, и съедал все, что она ему предлагала с необычайным усердием и удовольствием. И смеялись они оба счастливым смехом, и по лицам их было видно, что оба они довольны и радостны до чрезвычайности.
Но вот, внезапно, случилось нечто, что заставило разом вздрогнуть Марьям и визиря, и переглянулись они в тревоге, а затем задрожали у них сердца от неожиданности и испуга.
Так оба они увидели, что в пылу забот о брате не заметила Лейла, как слетела с её головы драгоценная шапочка с двумя огненно-кровавыми рубинами и упала на ложе Мухтара, а тот выпростал свою руку из-под покрывал, схватил её шапочку и положил под подушку, а затем лег на неё щекой, показав всем присутствующим, что устал безмерно, а теперь хочет заснуть.
И обрадованная Лейла сказала мамкам, понизив голос: « Пусть отдохнет брат мой, и вы идите и расскажите всем, что это именно я привела его на путь исцеления!»
И повелев убрать достархан, она, подпрыгивая от радости, побежала к двери, ибо, несмотря на всю суровость своего нрава, она оставалась еще ребенком, от души радующимся всякому благому и удачному предприятию.
А Мухтар, думая, что остался один, достал из-под подушки головной убор Лейлы, рассмотрел его на свету и осыпал его множеством страстных поцелуев, и показалось ему, что два алых камня, венчающие его, есть как бы два сердца, сочащиеся любовью и изнемогающие от неё; одно — большое — его, а другое — маленькое и трепетное — её, и оба они, сердце мужчины и сердце женщины, скреплены воедино связью нерушимой и вечной, разорвать которую может лишь непостижимая для людей воля Аллаха, всеведущего и всемогущего. И вспомнил он тут о каплях человеческой крови на острие своей стрелы, отвергнутой небесами, и понял, что некогда данные ему знамения удвоились, став, таким образом, уже как бы определением его судьбы. И принял он это предопределение в сердце своем, и успокоился, и смирился с судьбой, а вместе со смирением пришел к нему мирный, целительный и благодатный сон, и он с великой радостью отдался ему, не забыв положить шапочку Лейлы под изголовье и прижавшись к нему щекой, заснул непробудным сном.
Тут Марьям, созерцавшая всё происходившее между её сыном и дочерью, сказала визирю сдавленным от волнения голосом:
«О мудрейший из мудрых, да будет над тобой безграничная милость Аллаха! Воистину нет тебе равных в разгадывании тайн сердца человеческого, в чём я ещё раз, к великому прискорбию своему, смогла убедиться воочию! Допусти же меня в свой тайный покой, где обычно собирается диван Падишаха, и ты вместе с ним и его советниками разрешаешь все насущные дела государства. И прошу тебя, сделай это немедленно, ибо здесь, как я могу судить, дело государственной важности, и если оно не будет понято и осмыслено должным образом, то всему двору и дому нашему грозит великий и непоправимый урон!»
«На глазах и на губах», — ответил ей визирь с поклоном и распорядился сделать что должно.
(Продолжение следует)
