Холера в Москве в 1830 году
К казенным учреждениям не было никакого доверия. Вовремя оказанная медицинская помощь давала большой шанс на выздоровление. Люди по доброй воле в больницу идти не хотели.
«Многие удивляются малому числу выздоровевших в сравнении с занемогающими. В ответ должно им сказать, что занемогают вдруг, а выздоравливают медленно; при том выздоравливающие остаются еще семь дней в карантине, и уже по истечению сего срока записываются в число выздоровевших. С сожалением здесь должно заметить, что в больницы являются по большей части уже совершенно безнадежные. Простолюдины обыкновенно скрывают свою болезнь, не желая лечиться в больницах, а люди безрассудные утверждают их еще более в этом несчастном предубеждении, рассылая разные нелепые слухи о сих благодетельных заведениях» (газета «Северная пчела» № 124, 16 октября 1830 г., С. 1)
«Их [врачей] бы дело успокаивать, предохранять, лечить, а не уныние наводить, пугать и убивать напрасными кровопусканиями. Да от одних этих карет-полудрог сколько умерло! Посади туда мнительного человека, повези его в госпиталь, где не воздух, а облако хлора, и здоровый умрет». (переписка Александра Яковлевича Булгакова с братом, письмо от 8 октября 1830 г., журнал «Русский архив», 1901 г., С. 525)
«Попасть в госпиталь или умереть почитают одним. Есть анекдот о мещанине, которого похоронили живого, а он ушел как-то чудесно с кладбища. Говорят, что священникам запрещено ходить на дома исповедовать и причащать и пр… мы видим, что в нашем классе ни один еще не умер мнимою холерою, а все в народе. Отчего? Оттого, что мы лечимся дома сами, или нашими обыкновенными докторами; а простолюдина сажают в фатальную карету, где уже делается ему хуже, до отвозят в госпиталь, где все сделано наскоро, стало не хорошо, где есть только наружное устройство для глаз, а истинная помощь не подается, и где большая часть умирает от кровопускания. Доктора сами не подходят к больным или только в глазах начальствующих, когда они тут; больные на руках фельдшеров и сиделок». (переписка Александра Яковлевича Булгакова с братом, письмо от 10 октября 1830 г., журнал «Русский архив», 1901 г., С. 527)
«Дворник занемог. Евсей дал знать полиции, явился лекарь, и этот дурак объявил тотчас, что у него холера, испугал бедного отца семейства, явилась карета с мортусами, повезли его при слезах жены и детей, а вышло, что просто индижестия, и дворнику гораздо лучше: на днях выйдет». (переписка Александра Яковлевича Булгакова с братом, письмо от 24 октября 1830 г., журнал «Русский архив», 1901 г., С. 535)
Антикарантинщики старались опираться на авторитетные мнения. Также была распространена классическая ситуация «врач знакомого моего знакомого считает, что карантин – зло».
«Опытный врач, наблюдатель, проведший два месяца на Кавказе, в самый разгар эпидемии, пишет мне из Курска, что, вопреки мнению многих его товарищей, болезнь эта вовсе неприлипчива, что она несомненно существует в воздухе, но не распространяется прикосновением, Он заметил, что везде, где лежит вместе много больных холерою, образуется скопление миазмов и что очень опасно приближаться к такому месту, но что напротив, если больной отделен и помещен просторно, прикосновение к нему нисколько не заразительно. Заболевают от воздуха, которым дышат, а не от чего другого, и на этом основании мой курский врач заключает, что кордоны и карантины не только не достигают своей цели, а напротив могут очень содействовать к распространению болезни». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 143)
Рано или поздно пришлось признать, что холера существует и опасность от нее – не выдумка «пятой колонны».
«Говорят, что три тысячи человек мучаются в Вышнем Волочке, где уже две недели как учрежден карантин, и десять тысяч человек хорошо помещенных в Москве завидуют участи тех, которые живут хоть может быть и на улицах, но все-таки не в зараженном месте. Обольщаться больше нечего: холера водворилась в Москве. Но слава Богу, свирепствует она не так сильно, как в городах, где была прежде». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 17 октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 146)
«Картины, которые мы ежедневно видели из окон столовой, около часу по полудни, не могли не действовать на наше детское воображение: по улице (Мясницкой) то и дело проезжали дровни с гробами, вмещавшими умерших холерою; на передке сидел мужик, обернутый в клеенку, обмазанную дегтем; позади дровень шли всегда два будочника, тоже в клеенках. Такова была ежедневная панорама, на которую мы смотрели перед обедом». (Воспоминания И.А. Арсеньева, журнал «Исторический вестник», Т. 27, 1887 г., С. 352).
«… а Москве – ужас! Со вчерашней постой получено здесь до 7-ми писем, в коих говорится одно и тоже, а именно: до 3-го октября смертность в Москве была не очень велика: человека 40 и 50 в сутки, но 3-го вдруг умерло 203 человека, 4-го – 307 человек, 5-го – около 500 человек. И время болезни сократилось; прежде болели по 4 часа и до 4-х суток, а теперь она уже убивает: человек подает, корчится и умирает в минуту. За множеством умирающих, бедняков погребают без гробов; богатым только предоставляют гробы. Из московских богачей умерло уже 4, и между ними Билибин. Умер московский вице-губернатор». (Из писем священника г. Смоленска отца П.Н., письмо от 15 октября 1830 г. журнал «Исторический вестник», 1883 г., С. 217)
Через месяц после начала эпидемии, медики надеялись, что ситуация стабилизировалась и «плато» достигнуто.
«Врачи думают, что теперь достигла она [холера] своего апогея и так как она здесь уже 31-й день, то надо рассчитывать на ее ослабление». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 17 октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 146)
Количество ежедневно заболевающих и умерших пошло на спад
«Болезнь в продолжении последних двух недель ослабевала очевидно: занемогать и умирать стало почти втрое менее: число выздоравливающих увеличилось без всякого сравнения» (газета «Северная пчела» № 133, 6 ноября 1830 г., С. 2)
Болезнь просочилась в казармы. Меры по оцеплению Москвы были усилены
«Московский гарнизон усилен целою дивизией, которая на днях вступит. Я думаю, что эта предосторожность весьма уместна и что она вызвана строгостью кордонной службы. Уверяют, что холера уже в Ладоге и Шлиссельбурге. Гвардия выступила для кордона. Государь еще в Твери, в карантине, и только сегодня уезжает». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 17 октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 146)
«Москва разделена теперь на 24 части, в каждой начальствует сенатор, при коем полный штат полиции и 7 врачей. Лишь охнет кто, сейчас бежит к нему лекарь». (Из писем священника г. Смоленска отца П.Н., письмо от 8 октября 1830 г. журнал «Исторический вестник», 1883 г., С. 215)
«Мы были накануне оцепления каждой части города военным кордоном. Таково было приказание Государя из Твери. Наш генерал-губернатор отвечал, что физически это почти невозможно, а в моральном отношении очень опасно. Государь настаивал, но князь в другой раз возразил, и после этого Государь ограничился приказанием оцепить только Тверскую часть, с тем чтобы никто туда не входил и никого из нее не пускали». (Из писем Ф.Л. Кристина к графине С.А. Бобринской, письмо от 22 октября 1830 г. журнал «Русский архив», 1884 г., С. 147)
«В Москве болезнь свирепствует ужасно. Прежде было позволено ходить по улицам, а теперь все сидят дома. Хлеб, привозимый к заставам, принимает полиция и раздает тем, кто не имеет его по домам. Лавки закрыты, церкви пусты, во всей Москве только и видны экипажи, возящие больных в больницы, а мертвых в могилы. Прежде брали в больницы только бедных, а ныне всех: как скоро кто заболеет, больного – в больницу, а к дому – караул». (Из писем священника г. Смоленска отца П.Н., письмо от 22 октября 1830 г. журнал «Исторический вестник», 1883 г., С. 219)