В деревне у родственников под Рязанью слышал историю. Вроде про обычные чудеса, которые этнографы пачками записывают. Но мне повезло узнать и вторую ее половину, которая этнографам обычно не достается.
Вот сама история:
Еще где-то в шестидесятые, жила в деревне одна девушка. Милая, хорошая, училась старательно, почти на пятерки. Родители прочили уже ей десятилетку заканчивать и потом дальше двигаться. Ну из деревни тогда ясно какие перспективы были: в колхоз после восьмого класса. Или идти учиться и агрономом возвращаться. Правда, у барышень были еще варианты: продавщицей в магазин, на почту или медсестрой в больницу. Дьяконово было деревней небольшой, больница, почта и магазин все только в соседних селениях. Так что милую девушку особое будущее ждало только если на агронома поступать.
Отучивается она, значит, девятый класс и каникулы начинаются. В деревенском житье и во время учебы найдется, чего по дому делать. А во время каникул самая страда. То туда, то сюда. Водопровода, опять же, никакого нет там и до сих пор, приходилось ведрами носить. А лучшая вода была, известно, на ручье за деревней. Там родник бил. Где-то в конце 80-х туда бетонные кольца положили, окультурили, я даже присутствовал, хоть и мелким совсем был. А тогда это был довольно неудобный бочажок. Техническую воду или скотине из колодца брали. А себе старались оттуда набирать.
В общем, послал ее отец за водой на этот родник. Она уходит и что-то долго отсутствует. Приходит вся румяная такая, загадочная и мечтательная. Без воды, но как наивная чукотская барышня спрашивает отца:
- Папа, а что это за загадка такая: у парня мышка-норушка, у меня норка-домовушка и что это за игра такая, если его мышка в мою норушку зерно-другое принесет?
Отец в ее глаза смотрит, видит – она, хоть в деревне до «призывного» возраста доросла, а и правда не понимает о чем. Остальные девчонки уже знают, откуда дети берутся. А эта так, только что-то такое в книжках читала. Даже пороть не стал. Но расспросил со всей строгостью. Она рассказала как есть, без утайки.
У родника встретился ей парень не шибко молодой, но не взрослый. Одетый опять же и не по-деревенскому и не по-городскому. Странный такой весь. Из себя не особенно высок, вроде бы плотный, но руки не мускулистые. Вообще не бугрится весь мослами и мускулами, а плавный такой, ровный. И не загорелый совсем. А в деревне без загара сложно обойтись.
Девушку увидел с ведрами и смеяться стал:
- Чего, - говорит, - ты это без спросу из моего родника воду берешь?
Она мнется, что сказать не знает.
- Давай, - тот опять смеется, - я тебе загадку загадаю. Отгадаешь – возьмешь воду.
Девчонка вот домой и вернулась, за отгадкой. Отец ждать не стал, ведра под мышку, коромысло наперевес. Хорошо не с оглоблей пошел с женихом здороваться. Пришел к роднику – никого. И следов никаких. Пришлось самому воду нести.
Другим днем девчонка дольше отсутствует и опять без воды приходит. Но с новой загадкой. Спрашивает отца:
- У меня чернильница, у парня перышко. И что это за игра такая: парень этим перышком в мою чернильницу макать будет?
Отец за тележную ось и к берегу. Опять никого и опять ведра самому нести пришлось.
На третий день отец тихонько за ней пошел. Видит, зашла она в ручей по пояс и то бормочет что-то то краснеет, то смеется. Хорошо ей. А ему шибко не по себе. Не знает и что делать. Едва успел вперед нее вернуться. Она приходит, воду приносит и рдеет пуще мака. Отцу вот не до смеха, а она смеется:
- Ой, еще загадка есть: у парня сваечка, у меня колечко. И что это за игра такая, что он своей сваечкой в мое колечко попадать станет? Не знаешь? А я знаю теперь!
И улыбается, как будто она в целом мире одна-единственная этот секрет знает. Отец уже не впонятках весь. Чего вот делать? Вроде бы и не было ничего, а вроде и похвалить не за что. На всякий случай выпорол ее примерно. Науки ради.
Но она урока не выучила. Стала на ручье пропадать. Пойдет со всеми по ягоды, она затеряется, потом от родника идет. Отправят травы гусям нащипать, опять только к вечеру от ручья возвращается. Сама она, рассказывают, в эти времена красивая стала невероятно. Счастливая стала, улыбается, поет, аж светится.
Деревенские, конечно же, не упустили случая тоже повеселиться, поддеть шутейно. То спросят как ее городской хахаль, то уточнят, как ее жених поживает.
Она как не замечает насмешки. Серьезно рассказывает что у нее с тем чудным парнем, да как. Что жениться обещает и со дня на день свадьба будет. Со временем уже и называть его стала. Трубеж, говорит, замуж меня зовет.
Трубеж это изначально река, левый приток Днепра. Впадает в него под Киевом. На Трубеже стоит Переяслав-Хмельницкий. В средневековье, когда наши болотные края заселяли, переселенцы с собой названия рек тоже несли. Как американцы строили новые йорки там всякие и новые англии, так и у нас было. Есть в Киеве ручей Лыбедь, есть и во Владимире своя Лыбедь. Стоял Переяслав на Трубеже, и тут у нас в Переславле-Залесском приток Плещеева озера Трубежем назвали. И Рязань нынешняя она же раньше тоже Переславлем была, только Рязанским.
Соответственно и тут Трубеж оформили. Он сливается из двух речек – Павловки и Плетенки. Вот на Павловке и ее притоке Шумке как раз Дьяконово и стоит. И ручей, что с родником, в Шумку впадает. Так что имя это древнее очень.
Так и ходила до осени девчонка, невеста Трубежа.
На таком месте большинство легенд обычно заканчивается. Чего тут добавишь, красота-то вся кончилась. Мне же, как уже говорил, повезло дальше дослушать.
К концу лета отец ее смирился. Криминала-то не происходит, уже и остальные деревенские ее видели: войдет в воду до колена, стоит, смеется, говорит что-то. Или у берега ляжет, отдыхает, бормочет. А то купается, брызгается, вертится и опять радуется.
Так отец и решил, раз все одно ей у ручья толочься, доверил гусей пасти. Гусей она пасла, как будто особую науку знала – они пухли как французские на фуа-гра. Объясняла, что ее жених ей места с особой травой показывает. Воду опять же принесет, а она стоит свежей невероятно долго и не зацветает. Тоже, говорит, от жениха тестю подарок.
С осени учеба началась, но тут учеба не пошла. Какая учеба невесте? С уроков убегала и все снова к ручью. Бить, пороть отец пробовал, ничего не помогало. Сбежит и к воде. Голыми ногами в ручье топчется и одна радость, что ее простуда за то не берет.
Делать нечего, пришлось ей школу бросить. Сначала отец все надеялся, что она образумится, и потому договорился даже, что через год ее обратно возьмут. Устроил ее пока на почту. Девчонка все-таки толковая была, адреса ей запомнить ничего не стоило.
Так год она перетерпелась, но за год ничего никуда не делось. Все в невестах Трубежа ходила. Оставили ее в почтальонах. Спустя еще пару лет даже врача вызывали. Тот язык поглядел, дышите-не-дышите померял и ничего не нашел. Нормальная, говорит, только с придурью. Почтальоном работать может.
К девятнадцати годам решили ее замуж выдать. Понятно – когда муж, дети пойдут, тут ей не до фантазий будет. Она как-то это так перенесла, как будто не с ней делалось. Все одно, говорит, милый мой жених там, за деревней живет.
Скоро и дети пошли. Трое. Она рассказывала, что все трое от ее милого нареченого, от Трубежа, и ходила все такая же, волшебная и чудесная. Да, хозяйство шибко не запускала, за детьми глядела, еще бы – ее ненаглядного дети. Так что в целом ничего замужество не изменило.
Со временем, правда, ей хуже стало. Стала теряться, забываться. Начала корреспонденцию терять. Опять вызвали врачей, те ей инвалидность выписали и в деревне ее приставили опять гусей пасти. Только уже для всего общества. Как дети подросли, а она молодость совсем утратила, она и к тому стала неспособна, и ее оставили в покое. Пособие по инвалидности есть, муж здоров и хорошо.
Эти подробности я уже от ее мужа слышал. Слушал и думал: вот каково было на такой жениться? Которая каждый день, даже в постели, не тебя видит, а другим грезит? Рассказывал он это уже во второй половине девяностых. Ему тогда самому семьдесят, его детям по пятьдесят. Но видно было - его эта ее экзальтированность как будто даже радовала. По рассказам, она была очень красивая, а эта ее странность делала ее в его глазах какой-то совершенно особенной. Он как будто никогда всерьез не принимал ее рассказы. Мало ли кто какие сказки детям рассказывает? Детей его я видел – ну какой там Трубеж. Одно лицо с отцом. Так он рассказывал, тоже мечтательно улыбался.
Слушал его и вдруг вспомнил-понял, о ком он это говорит. В восьмидесятые, по малолетству мы играли с деревенской старухой, такой… как будто малость свихнувшейся. Как блаженной. Она за собой не следила, одета была неопрятно и бедно. И вечно какие-то вещи выдумывала совсем странные. Например, говорила, что когда молния бьет в землю, от этого какие-то сверкающие штуки образуются. Подарочки. И надо эти подарочки собирать обязательно, потому что они замечательные чем-то. И если мы ее обижать и дразнить не будем, будем хорошими, она этих подарочков нам наберет.
Очень в память врезалась картинка: ливень потоком, небо серое такое, что на земле сумерки. Старушка эта стоит передо мной, волосы мокрыми тонкими прядями через все лицо тянутся, она их поправить не может, потому что руки заняты. Она протягивает ко мне эти руки с пустыми ладонями, сложенными как будто там бабочки. Там, в ладонях, дескать, те самые подарочки, что от молний получаются. Сама улыбается, радуется, счастливая.
Играть с ней было весело. Пойдешь рыбу ловить, обязательно что-нибудь придумает. Взрослые спросят потом: «куда ходили?». Мы: «на пруд, рыбачили». А она сердится, перебивает: «Нет! К водяному во дворец спускались! У него лично обедали, по золоту ходили, с серебра пили!».
Такая вот безобидная деревенская сумасшедшая.
Потом я и загадки ее встретил. Есть былина про «Ставра Годиновича». Его невеста пошла вызволять суженого из плена, переодевшись иностранным послом. Чтобы он ее узнал, она напоминала ему (будучи еще переодетой в мужское платье):
«…Помнишь Ставер, помятуешь ли:
Маленькие, мы на улицу пошагивали,
Мы с тобою сваечкой поигрывали,
У тебя-то сваечка серебряная,
У меня колечко золочёное.
Я попадывал тогды-сегды,
Ты пападывал всегды-всегды».
Тот, понятно, все отрицает. Невеста продолжает тогда:
« Ой ты помнишь Ставер, помятуешь ли?..
Грамоте, мы вместе, обучалися:
У меня чернильница серебряная,
У тебя-то пёрышко злачёное.
Я помакивал тогды-сегды,
Ты помакивал всегды-всегды.».
(пересказ Владимира Бетана)
По былине в советские времена еще мультик сняли. Ну, понятно, в обрезанной версии. А вот в академической, которую те же дети могли найти в школьной библиотеке, оно было на месте. Можно было найти. Я вот нашел. Подозреваю, и она из того же места эти загадки могла взять.
Так вот этнограф какой-нибудь приедет в деревню, ему там шутки ради наплетут про оборотней всяких, луг, что подальше «ведьминым» назовут.
Среди прочего про такую вот «невесту Трубежа» расскажут. Только наполовину. До сватовства. Тот запишет, обработает, премудростей добавит, сделает сказку.
Так и не подумаешь потом, что за красивой легендой может стоять простая деревенская сумасшедшая.
Но с другой стороны…
…в сумасшедшем или юродивом видишь лишь нищету и лохмотья, а за ним может стоять красивая легенда.
Спасибо, что заглянули ко мне!