Чтобы переключиться, я смотрю в окно. Боже мой! За всеми этими утренними страстями я даже не заметила, какой редкой красоты, неистовой яркости сегодня осенний день! Как будто черно-белый снимок вдруг сделали цветным. Я прямо расстроилась! Что же это за жизнь такая, что не успеваешь даже заметить красоту?! Может быть, такой безумный темп задала я сама? Наверное, в какой-то степени так оно и есть. Чем быстрее я бегу, тем стремительнее удаляюсь от своего прошлого. Ничего постыдного в нем нет. Так, пара людей, которым разбила сердце я, о чем глубоко сожалею. И один человек, который вдребезги разбил сердце мне, о чем я стараюсь забыть.
Говорят, что у человека перед смертью перед глазами проходит вся жизнь. Как в кино. А вот интересно, в моем предсмертном кино будет лицо моего близкого человека? Ну вот, опять я пошла по этому кругу. Что мне далось это лицо? Уж раз на то пошло, есть возможность глядеть на него ежесекундно. Потому что мой ребенок и он похожи, как две капли воды. Лучше я не буду думать об этом. Потому что дальше я начну переживать. Уже надоело.
День побежал своим чередом. Мы общались с клиентами — перспективными и не очень. Проводили переговоры — эффективные и не очень. В этом производственном цикле события соотносились один к одному — приятные и не очень.
Из приятного: сегодня приезжал наш постоянный клиент Эдик. Вообще-то полное или, скажем так, взрослое имя его Эдуард Макгрэйв. Но оно совершенно ему не подходит. Судя по имени, Эдик должен быть похож на нечто среднее между менестрелем и английским лордом. На самом деле больше всего он смахивает на колхозника. Чертами лица, я имею в виду. Милена оценивает еще более категорично:
— Хороший парень наш Эдька, но бомжеград!
Катрин заступается за него:
— Девочки, у Эдика просто ирландские корни. Он мне сам говорил. Вот он и выглядит как ирландец.
— Брось ты, Катрин, дело не в ирландских корнях. А в том, что у него внешность агрария: нос картошкой, руки — лопатой, рыжие как солома волосы... А, Катрин? Колхозник, он и в Ирландии колхозник.
Катька краснеет, злится, защищает Эдика. Но в этом нет необходимости. Он и так наш любимый клиент и любимый мужчина. А Катька к нему просто неравнодушна. Эдик привычно торгуется с нами из-за размера скидки: с 5% за год знакомства мы поднялись, но до 10 не дошли, остановившись на 7%.
— Девочки, вы меня не любите! Я к вам и так, и эдак, и торты с конфетами вам ношу, а что взамен? Уже второй год сижу на 7%! Брошу вас, честное слово, и уйду к конкурентам! Вернее, к конкуренткам!
На Катрин просто больно смотреть. Она, видно, представила, что может потерять Эдичку навеки! Умора! В наш-то век, когда у нас есть все его данные: адрес, телефон, мобильник. Ну да, Кате придется проявить инициативу, чего она не хочет, но может тогда дело сдвинется с мёртвой точки? Пришлось мне идти в атаку:
— Эдик, ты со своими плюшками просто подрыватель диетических устоев. Ну что ты снова припёр торт с кремовыми розочками? Кошмар Иванович! Мы потолстеем, Кока нас всех уволит. Придут вместо нас злющие и худющие тетки, и плакали твои проценты! Вернешься к исходным позициям. Плакать будешь по нам крокодиловыми слезами! А мы…
— Всё-всё-всё… — в притворном ужасе воздел он руки к небу, — сдаюсь! Не продолжай, суровая богиня!
Бывают такие дни, когда к вечеру совершенно ошалеваешь, такое впечатление, что время чудовищно растянулось. И мечтаешь только об одном: поскорее очутиться дома, в постели, в идеале еще с хорошей книгой и чашкой крепкого сладкого чая. С книжкой — это так, чтобы расслабиться и заснуть ровно через пять минут.
Сегодня был именно такой день. Но если даже произойдет чудо, и ковер-самолет доставит меня домой, минуя все пробки, всё равно, прежде чем принять горизонтальное положение, я должна изобразить экспресс-ужин для сына, проверить у него уроки, поговорить с ним о высоком (падении успеваемости — вернее, это получается о низком?), почитать Мишке книгу, погладить ему танцевальные брюки, себе юбку на завтра и вот только тогда можно будет спать!
Но со сбычей мечт сегодня не получается. Позвонила Даша. У нее разбитая любовь. Короче, мне надлежит явиться к последнему акту любовной драмы: коварный изменщик удалился, весь пол Дашкиной квартиры усеян осколками ее разбитого сердца. Я не циник и не скептик. Если честно, то мне никогда не был симпатичен ее скользкий Женечка. Зато Даша была от него без ума. Сплошная ампутация: то без ума, теперь без сердца. Кто нас, женщин, поймет? Мне ужасно жалко ее. Она всерьез полагает, что не сможет прожить без этого ничтожества. А у меня сейчас так мало сил, чтобы вдохнуть в нее надежду!
Хорошо, что мама добровольно взяла на себя Михона: назвала меня кукушкой, приехала к любимому внучку и уже приготовила ему не какой-то там экспресс, а полноценный ужин, плюс испекла пирог, и готовится читать ему «Маленького лорда Фаунтлероя». Мама всерьез гордится своими педагогическими способностями: ребенок у нее засыпает через пять минут. Не могу же я разочаровывать маму тем, что по Мишкиному признанию, он засыпает от ее заунывного монотонного чтения, ну и отчасти, чтобы не слушать про страдания юного лорда. Да Бог с ним! В конце концов, лишь бы засыпал вовремя и легко вставал утром.
Я поднялась к дверям Дашкиной квартиры. Дверь оказалась открыта.
— Даша!..
Нет ответа. Как была, не раздеваясь, я прошла в квартиру. Слава Богу! Целехонька и живехонька! Сидит на стуле. Даже головы не повернула. Застыла. Я сейчас, как реаниматолог, должна принять мгновенное и единственно правильное решение. Делай «раз»: я ставлю чайник и достаю всё для кофе и чая. Делай «два»: наливаю стакан коньяка из Дашкиного бара. Как хорошо, что я легко ориентируюсь в ее квартире! Как ужасно, что это умение пригодилось при таких обстоятельствах! Если бы кто знал, как мне больно видеть ее в таком состоянии: окаменевшую от горя, раздавленную. Я вкладываю в ее руку стакан.
— Даша, выпей! Выпей, тебе нужно расслабиться. Давай!..
Она как-то механически берет в руку стакан, подносит его к губам и выпивает коньяк залпом, как воду. А потом поворачивается ко мне и смотрит на меня. В ее глазах такая боль, что я боюсь, что она умрет. И вопрос, на который у меня нет ответа: «За что?..»
— Это конец… — шепчет она непослушными губами. — Всё кончено. Жизнь кончена.
— Ничего, Дашка, не кончено. То что ты говоришь — правда. Но только полправды. Не жизнь кончена, а ее страница. Я тебя уверяю, через год ты сама скажешь, что не лучшая. Это тебе в сумерках души сейчас кажется, что ничего больше не будет. А всё есть и будет: и любовь, и радость, и дружба, и ребенок у тебя когда-то будет, и, наконец, пойдёшь учиться на дизайнерские курсы, как мечтала. Я знаю, что тебе тошно сейчас, девочка моя! По-другому и быть не может. Пошлая история. Но всё равно, и высокие чувства — есть, и добрые спасительные мысли — есть! И мы живем благодаря им, а иначе бы вымерли.
Как будто я обращаюсь не к Дашке. Она как будто не слушает меня. И вдруг кидается мне на шею и начинает исступленно рыдать. Мы рыдаем уже вдвоем. Она о своем, я — о ее и о своем.
— Да, да…— прорывается сквозь рыдания. — Пусть так и будет… я хочу ребенка. И я пойду на курсы. И знаешь что,— она вдруг притихла,— давай купим торт. Большой-пребольшой. А-то я сладкого не ела, боялась, что растолстею, и он меня бросит. Ну и раз уж это произошло, почему бы не поесть торта?
— Дарья, ты поражаешь меня своим присутствием духа и рационализмом! Но, знаешь, для покупки торта мы должны сделать над собой кое-какие усилия, а в частности — вытереть сопли и одеться. Краситься не будем. Пусть это будет вызов окружающим нас мужчинам. Мы вам нравиться не хотим! Не хотим и всё тут!
Обе опухшие от слез, ненакрашенные, одетые без особых раздумий — хорошенький же мы имели вид! Как две побродяжки. Зато только слепой не обратил на нас внимания в супермаркете. Мы купили килограммовую «Птичку» из соображений относительной низкокалорийности и отправились назад, к Дашке, ее поедать. Чай и тортик — на ночь! Что может быть вредней и приятней? Лично меня радовало то, что Дарья «хомячила» торт за милую душу, что говорило об одном: больной на пути к выздоровлению.
— А знаешь, дорогая подруга,— задумчиво проговорила Дарья, съев очередной, не знаю уже какой по счету, кусок,— я с самого начала чувствовала, что ничего путного у нас с Женей не получится. Не любил он меня никогда. Но мне казалось, что своей верностью, противно, конечно, но скорее даже верноподданичеством я добьюсь взаимности. Вес там какой-то берегла. Глупость всё это страшная. Либо любят — либо нет. Если любят, то скорее вопреки, чем за. А если не любят, то как ни старайся, чем ты лучше — тем хуже. И ревновала я его поэтому: чувствовала, что я ему не дорога. А вы все наседали на меня, что, дескать, ревность — это частнособственнический инстинкт. Нет, это боязнь потерять любимого человека. Скорее уж ревность — болезнь. Ужасное чувство, разъедающее душу человека. Я уверена, что оно известно многим, да нет, даже всем. Просто амплитуда может быть разной. И зависит она, эта амплитуда… Да черт его знает, от чего! Я в модном глянцевом журнале читала, что ревность у мужчин и женщин имеет разную природу. У нас с тобой это пережиток матриархата. Ну, вроде того, раб засвоевольничал. Плетей ему за это — и на исправработы. А у мужиков ревность объясняется боязнью оказаться отцом чужого ребенка. Тоже глупо как-то, правда? Чем больше детей, пусть и фиктивных, тем больше мужская слава.
— Много ты понимаешь, — вступилась я за мужиков. — А если детей много и жизнь на грани нищеты?
— Значит, нужно добычей пропитания заниматься, а не детопроизводством.
— Дашка, — не могла не изумиться я, — это когда ты такого ума набраться успела? Мне казалось, что в твоей, некогда умной, башке кроме ненаглядного Женечки места ни для чего не было.
— А вы чего молчали? Подруги, называется, — огрызнулась она в ответ, — не могли мне мозги поправить!
— Как их поправишь влюбленному человеку? Ты бы с нами общаться перестала. Еще, чего доброго, последние кудри мне повырвала. И на него мы не могли рассчитывать. Сидела бы сейчас одна: вот счастье-то!
— Да, тут ты права. Я тогда пёрла напролом навстречу большой любви. Ничего бы не услышала. Почему так?
— У тебя теперь будет время всё это обдумать. А сейчас пойдем спать! Страдания — страданиями, а завтра на работу.
Дашка согласилась. Правила личной гигиены решили сегодня попирать. Свои прекрасные лица мы уже омыли своими же экологически чистыми слезами, так что урону красоты никакой. А другие, не менее прекрасные части тела потерпят до утра. Всего-то каких-нибудь три–четыре часа!
Я подошла к окну. Люблю у Дашульки озирать Москву с высоты ее 18-этажного дома. Колышущиеся огоньки освещённых окон. За каждым из них бушуют свои страсти: комедии и трагедии, фарсы, мелодрамы, боевики и пьесы абсурда. И, может быть, где-то у окна стоит точно также, как и я, человек, на которого в точности похож мой сын… Всё-всё-всё… не буду об этом думать, а то я опять начну расстраиваться.
На кухне тихо играет радио. По непонятным причинам самую лучшую музыку можно услышать ночью. Как все-таки красиво поют итальянцы! Дуэт женского и мужского голосов передает оттенки человеческих отношений. Голоса то расходятся, то сходятся. Но никогда не сливаются воедино: женский остается женским, а мужской — мужским. Тональность переходит из минора в мажор и обратно. Что, собственно, тоже повторяет ход человеческой жизни. Даже не зная итальянского совершенно очевидно, что поют они о любви. И не столько потому, что звучат всякие «аморе», «дольче» и «примавера», сколько по интонации. Это страстное, томное выпевание никак не может быть призывом дружно выйти на коммунистический субботник или выплавить больше чугуна и стали! Конечно, это зов любви! Сердце размягчается. Эта музыка удивительным образом проникает в душу, и из нее, как из пластилина, лепит мягкими руками любовь. Любовь, любовь… Как обстоят дела с любовью в моей жизни? С учетом того, что я уже прожила, как мне кажется, большую ее часть — не очень…