Из романа "Тайный остров"
1
Красное солнце встало над миром.
С колокольни разнеслись, будто подскакивая раскатились по округе, шесть ударов в колокол. Иван запряг жеребца в косилку. Поехал на указанный бригадиром лужок. Хоть и воскресный день – да ведь трава-то не ждёт. Перестоит – силу потеряет…
От бессонной ночи и монотонной тряски на косилке разморило его. К речке сбежал, умылся. А когда поднимался – снова услышал дребезжащий звон от села, с колокольни… Нет – не часы дед отбивает. Пожар что ли? Иван заоглядывался тревожно. Не видно дыма нигде.
Поехал в село…
У сельсовета уже толпа.
На крыльце: председатель сельсовета Ячин – щуплый пожилой человек в пиджаке поверх старой гимнастёрки, в фуражке без кокарды; председатель колхоза Коновалов – высокий, худой, сутуловатый (пиджак на нём висит, будто с чужого плеча), со щёткой усов и зачёсанными назад волосами; представитель райкома партии, выходец из Семигорья, потому всем известный Круглов – круглый и белесый, с неизменным портфелем подмышкой; незнакомый молодой человек военной форме.
- Это-то что за офецер? Баской-ти?.. - старуха, видно, ещё не понявшая о чём речь, у товарки спрашивает.
- С района, говорят, приихал…
- Тихо вы, тарахтелки! - ругается стоящий рядом ветеринар Глотов, но сам ещё добавляет поучительным тоном: - Офицеры-то при царе были – теперь командиры…
С крыльца доносятся фразы, по мере их понимания, мрачнеют лица людей:
- … Товарищи, фашисты напали на нашу Родину!.. Дадим отпор фашистам… Слава нашей советской родине, слава партии большевиков, слава товарищу Сталину!.. Все как один…!
- Да что случилось-то?
- Война, немцы напали. Говорят, Молотов по радио выступал.
- Ну, дадим немчуре…
- Как бы тебе не дали…
- Что за разговоры!
- Тихо там!
- Товарищи, теснее сплотимся вокруг нашей партии!..
«Опять враг на Русь пришёл. Будем молиться. А ты иди и не бойся. Иди! Бог с тобой…», - снова прозвучали внутри Ивана Попова слова монаха…
К вечеру стали собираться на праздник.
Война – войной, а праздник он всегда был…
Те, кто из дальних-то деревенек шли, ещё и не знали ничего. Так что, как новая партия парней и девок в село заходила, начиналось:
- Слыхали?
- Чего?
- Война!
- Какая ещё война?!
- С немцами! Молотов, говорят, выступал!..
Начальство: Ячин, Коновалов, Круглов, лейтенант Ершов сидели в сельсовете у раскрытого окна, курили.
- Надо ещё собрание сделать. Люди подходят. Надо выступить, разъяснить ситуацию. А гулянка бы сегодня и вовсе ни к чему… - представитель райкома Круглов сказал.
- Нет. Это Савелий Ферапонтович никак нельзя. Гулянку не остановить. Пусть… - председатель колхоза Коновалов своё мнение высказал. Ершов с председателем согласился. И Ячин поддакнул:
- Пусть гуляют. Приказа ведь о мобилизации ещё нет…
- Ещё нет, - подтвердил Ершов. Он знал, что завтра приказ будет, потому он и здесь. Завтра, после того как, по телефону вот сюда в сельсовет передадут приказ – он и начнёт работу по мобилизации…
А гулянка зачиналась без спросу и разрешения…
Пиликает гармонь, по улице парни идут.
Как в деревенку заходим –
Телеграмму подаём:
«Убирайте, бабы, девок,
Нет, так замуж уведём!»
- Это косминские, что-ли? - райкомовец спросил.
- Нет… Это, кажись, бариновские, - председатель сельсовета сказал с усмешкой.
А с улицы неслось:
По деревенке пройдём
Да девяносто один раз.
Все окошечки завешены –
Не видно, девки, вас.
Тут и девки откликнулись:
Мы, девчата боевые,
В девках не останемся.
Ох, и горе же тому,
Которому достанемся.
- Да, девки у нас боевые! Точно – не засидятся, - снова председатель сельсовета Ячин сказал и улыбнулся.
- Да женихов-то сколько уйдёт… Вернулись бы… - покачал головой председатель колхоза.
Словно в подтверждение его слов кто-то выдал (наверное, поколение за поколением семигорских парней сочиняли по новой эту частушку):
- Завтра в армию забреют,
Завтра в армию возьмут!
Завтра слёзоньки у девушек
Из глазок потекут!
- Ну, дадут фашисту по зубам и вернутся! - бодро Круглов сказал.
- Не говори «гоп»…- Коновалов начал, да сам себя и оборвал.
Стали по домам расходиться. Круглов – к старикам родителям, которые уж заждались его, первым, пожав всем руки, ушёл, будто укатился, плотно зажимая подмышкой свой портфель. Коновалов гостеприимно пригласил лейтенанта переночевать у него (правда жил-то в неражной бобыльской избушке, родительский его дом одряхлел без присмотра, и давно уже разобран на дрова). Ячин тоже позвал. Но Ершов попросился ночевать в сельсовете.
- Ну, так и ладно, кабинет-то я запру, а вот тут на диванчике - пожалуйста. А-то – ко мне всё-таки? - Полуэкт Сергеевич Ячин приговаривал, запирая дверь в кабинет.
- Нет… Я, знаете, поздно ложусь… - лейтенант Ершов говорил, посматривая на стоявшие тут старые напольные часы, тикавшие громко и как-то в разнобой. - Прогуляться ещё хочется… - И вдруг спросил: - А это откуда тут такие? - кивнул на часы…
- А это-то… Часы-то… - Ячин замешкался, а Коновалов сказал:
- Это от старого хозяина, поповский дом-то, выслали его…
Ершов кивнул.
- Ну, ваше дело молодое… - Ячин сказал, протянул руку лейтенанту.
Ершов, оставшись один, закурил снова. Запоздало подумал, что надо было хотя бы поужинать у председателя. Вынул из планшетки (кожа её тёмно-коричневая без единой ещё царапины) кусок пирога, завёрнутый в газету, налил в стакан стоялой воды из графина… Гармонная игра, частушки, голоса, долетали с улицы, беспокоили, звали…
Хулиган мальчишка ходит
По тесовому крыльцу.
Слезы катятся у девушки
По белому лицу.
В чистом поле я родился
Воспитали у чужих.
Хулиганству научился
У товарищей своих.
А вот девушки поют:
Раз гармошка заиграла,
Значит надо выходить,
И самой повеселиться
Да и всех повеселить.
Говорят, что боевая –
Просто бойковатая.
Вся семейка боевая,
Я невиноватая!
Говорят, что некрасива –
Что же я поделаю?
За красой не за цветами –
В полюшко не сбегаю.
Хорошо гармонь играет,
Хорошо и слушать-то.
Задушевная подруга,
Игроки и сушат-то.
Олег Ершов – городской. Закончил десять классов и военное училище. Причём, выпустили их из училища досрочно (и доучиться-то месяц оставалось) – 14 мая. Направили, практически всех, на западную границу. В такой ситуации о скорой войне догадался бы и полный дурак. Так что, о том, что очень скоро (не через год-два, а в ближайшие месяцы) придётся вступить в бой с фашистами – все военные, от наркома обороны до курсанта-первокурсника знали.
Угораздило же его – Ершова – накануне выпуска, 13 мая, в госпиталь попасть с воспалением лёгких. Через месяц дали недельный отпуск, а затем – в распоряжение райвоенкомата, направлявшего когда-то в училище. Что ж – теперь он точно знал, что в тылу не засидится, скоро на фронт, может, вот с теми, кто сейчас гуляют на улице…
Ершов курил, стряхивая пепел за окно. На столе лежала пачка газет. Взял для интереса верхнюю, прочитал: «Колхозное знамя». «Орган райкома ВКП (б)». На первой же странице сводка показателей работы колхозов и совхозов района. И по всем показателям «Сталинский ударник» впереди. «Ну, ещё бы! Отстающему колхозу такое бы название не дали», - подумал Олег. И заглянул в конец сводки – последним по всем показателям был колхоз под названием «Смычка»…
Пробежал и заметку под мутной фотографией: натужно улыбающаяся (от ретуши похожая на пожилую цыганку) женщина в платке и халате держала в обеих руках по поросёнку…
«Не по дням, а по часам.
Работая свинаркой на ферме колхоза «Вожатый», Августа Мефодиевна Дробова во время опороса в течение трех недель проводила дни и ночи на ферме, там и спала… Ни одного случая падежа!
Под ее внимательным уходом поросята росли не по дням, а по часам. В недельном возрасте они весили пять-шесть килограммов и прибавляли от 600 до 1000 граммов в сутки.
Всем бы свинаркам перенять опыт Августы Дробовой!» И подпись: «Колкор Корин».
«Это кто ж такой – «колкор»? - Ершов озадачился. - А, наверное, «колхозный корреспондент». И ещё подумал – этому бы Корину на ферме поспать, как той свинарке…
Ещё одну заметку прочитал, уже только потому, что тем же Кориным подписана была.
«Беда рекордистки Вероники.
Доярка колхоза им. Кирова Нина Петровна Зубова обнаружила, что у коровы-рекордистки Вероники болит сосок. Нина Петровна всполошилась, побежала в контору колхоза, из глаз ее текли слезы.
Через некоторое время о больном соске Вероники узнали в колхозе все. Партбюро колхоза ставит этот вопрос на своем срочном заседании. Секретарь партийной организации тов. Позгалец на этом заседании с тревогой говорит: «Представляете ли вы, товарищи, что значит сосок Вероники? Это честь нашего колхоза. Это мировой рекорд от коров остфризской породы. В капиталистических странах больше 10 тысяч литров молока от таких коров не получали, мы хотим взять от Вероники 11 тысяч литров. Надо сейчас же принять самые решительные меры к тому, чтобы сосок Вероники был в ближайшее время вылечен! За работу, товарищи!»
Олег представил, как прочитал бы про «сосок Вероники» в своей группе в училище… Губы в улыбку потянулись… И тут же понял, вспомнил, что большинство ребят из его группы уже воюет. Но… аккуратно вырвал лист с заметкой о рекордистке Веронике, свернул, сунул во внутренний карман гимнастёрки.
Он будто специально себя всё сдерживал, не бежал на голос гармошки и девичий смех… Но вот, неторопливо, будто ещё накапливая солидность в себе, поправил портупею, одёрнул гимнастёрку, вышел на крыльцо сельсовета, запер, как наказал председатель дверь, ключ под порог сунул. Вышел на улицу…
Играли Ванька Попов и гармонист из Космина, ближайшей деревни. Они как будто соревновались, а может, наоборот, передых друг другу давали, играли по очереди. Плясали тоже вперемежку – семигорские девчата, косминские парни, и из других деревень…
- О! Товарищ командир, к нам давайте! - первой увидела Ершова невысокая крепкая девушка в платье по-городскому сшитом, в блестящих даже сейчас, в сумерках, ботиночках…
Ершов подошёл. Опять портупею поправил, достал пачку «Казбека». Самый бойкий, видно, из местных стрельнул тут же у него папироску.
- Как думаете – долго воевать будем? - парень спросил, прикурив от спички, тоже протянутой Ершовым. Был это Митька Дойников.
- Не думаю, что очень долго, но и лёгкой эта война не будет. Всерьёз будем воевать, товарищи…
- Ишь, какой сурьёзный! - опять та девушка голос подала (подружки её захихикали). И не глядя на Ершова, будто и нет тут его, выскочила в круг, гармонисту махнула, выдала:
- Полюбила лейтенанта –
И ремень через плечо.
Получает тыщу двести
И целует горячо!
- Ну, Верка даёт! - сказал кто-то. И осуждение и зависть в голосе.
Ершов папиросу замял, вышел в круг тоже. Частушек он не знал, да и плясал не очень. Но тут пошёл, пошёл – топнет, ладонью по голенищу хлопнет…
Иван Попов играет на гармошке. Две девчоночки обмахивают гармониста веточками, комаров отгоняют.
Ершов старательно пляшет, каблуками крепко землю мнёт…
- Сноп бы под ноги – вымолотил бы, - кто-то из парней говорит со смешком.
А Митька Дойников Валю Костромину на глазах у всех лапает…
- Да отстань ты! - она на него ругается и ближе к Ивану отходит.
- Что отстань-то! Война же, заберут вот завтра! - тянет её за руку от круга Митька.
- Вань, ну скажи ты ему! - Валя просит.
- Отстань от неё.
- Чего?!
Гармошка замолчала. Все на них смотрят, видят, что дело нешуточное.
- Чего отстань-то? - это уже Ивану Митька говорит. - Я вот тебе отстану, - в плечо толкнул. Иван ремень гармони с правого плеча уже скинул…
Если б не Ершов, добром бы не кончилось.
- Нам завтра, ребята, может, в бой идти вместе. А вы! Думайте хоть! Всё, шутки кончились. Война! - и будто самого себя убедил, серьёзный стал, в пляску уж не пошёл больше. А пошагал, да так твёрдо, уверенно – будто и по делу какому, будто и знал куда… Остановился, развернулся, к сельсовету пошёл.
- Товарищ военный, - женский голос позвал. «Вот оно, - внутри заныло сладко. - Вот оно…» Две девушки у соседнего дома стояли. Одна – та, что частушку про лейтенанта пела. - А вы бы нас не проводили? Вот надо ей в соседнюю деревню, а поздновато уж, темно.
- Провожу, конечно…
Туда втроём шли по ночному просёлку, девушки запевали частушки, смеялись, спрашивали о чём-то лейтенанта и тот отвечал… На околице одна из подружек простилась, к своему дому побежала.
Шли обратно… Всё дышало кругом… «Дёргал» в поле дергач; соловьи, будто парни гармонисты, сменяли друг друга в любовном свисте; казалось, кто-то перешёптывался и вздыхал в кустах; туман, живой, шевелился над озером. Пахло травой, влагой, землёй, жизнью…
И вела, влекла лейтенанта Верка Сапрунова, отчаянная девка, к стожку за леском, вчера смётанному…
А в Семигорье ещё догуливают…
- Смотри-ка, директор-то… Ничего себе, пьяный же в доску… - один парень другого локтем в бок тычет, на директора школы Антона Сергеевича Сняткова, ведомого женой, кивает.
- Эх вы, дурачки, он же жалеет вас, не на праздник же вам идти-то, - говорит жена, рукой обхватившая мужа, плечо подставившая, тащившая его на себе домой …
А парни-то и не смеялись – поражены были, впервые директора школы в таком состоянии видели.
2
В Семигорье собирались партии мобилизованных из ближних и дальних деревень. С мужиками и парнями шли матери, сёстры, жёны, дети.
Ночевать устраивались в здании сельсовета, в конторе колхоза, у родни.
Из дальней деревни Степановки пришли трое подлежащих мобилизации. Среди них и Егор Другов. Его провожала жена Настя – дочь Катерины Поповой, Ванькина родная сестра, внучка деда Николая. Пришли и две их девчоночки пяти да четырех лет – Даша и Глаша.
- Бабушка, а ты нас научишь кружево плести? - девочки к бабушке Кате ластятся.
- Да мама-то вас разве ж не учит?
- Не учит! - хором и радостно кричат сестрёнки.
- Есть мне когда учить-то… Скажете же… - смущается, краснеет даже Настя.
- Ну, давайте, - соглашается бабушка. Подвигает пяльцы с подушкой для кружева. Втыкает булавки. Помогает им заплести «косички» из ниток, объясняет… Да вдруг и забудет говорить-то, и пальцы – сухие и твёрдые, похожие на коклюшки – замрут.
- Бабушка, а дальше?
А у бабушки слёзы по щекам бегут.
Мужики за столом, бутылочка на столе. Выпили по стопке. Дед Николай Иванович, пытаясь бравость свою показать, на Катерину с Анастасией прикрикнул:
- Нечего слёзы лить! Вернутся скоро! Победят Гитлера!..
- Да молчи уж, дед… - Настя, рукой махнула, и, не скрываясь, к Егору своему прижалась, за руку его двумя руками ухватилась…
- Ладно, пойду я на дежурство – никто не отменял, - сказал дед и, натянув картуз с мятым матерчатым козырьком, ушёл в свою сторожку.
Иван всё работой себя старался занять – на дворе что-то потюкал топориком, за водой сходил…
У колодца встретился с Валей Костроминой. Что-то сказал ей, что-то ответила она…
В этот вечер – 24-го июня – уже никаких гулянок и пьянок не допустили. В магазине запретили продажу водки. Всё же пьяные были. Двоих даже Ершов «арестовал» с помощь председателя сельсовета Ячина. Заперли на ночь в какой-то кладовке.
Днём почтальон привёз газеты от 23-го июня. Одну из них («Правду» или «Известия») ветеринар Глотов прихватил в конторе и сейчас спешил на излюбленное место чтения – колокольню…
Между прочим, случилась сегодня история – Оська-поляк не явился на призывной пункт, устроенный в сельсовете. Сперва думали – ну, мало ли, припозднился, придёт. Не приходил. На рабочем месте – в пожарке, Оськи не было. Домой к нему парнишку отправили. Мать его глухая старуха Марья Полякова сказала, что ушёл ещё рано утром…
«Может, уже объявился Оська», - думал Глотов подходя к «пожарке»-церкви.
Сам Глотов призыву на военную службу не подлежал, чему и были подтверждением его очки с толстыми стёклами и металлическими дужками. Но и он уже задание и даже приказ получил. Круглову позвонили из райкома партии, а он, переговорив с Ячиным и Коноваловым, вызвал Глотова, назначил ответственным по Семигорскому сельсовету за мобилизацию лошадей. Должность не маленькая – не только ведь в своем колхозе, во всей округе лошадей осмотреть, годных для войны отобрать… Завтра вот он уже в дальний колхоз поедет (в своём-то колхозе от жеребёнка вчера родившегося до пожарного мерина – всех знал). Ветеринар полнился значимостью, но и побаивался ответственности. Чаще обычного поправлял очки на носу…
Нет, Оська-поляк не объявился… Но был другой приятель деда Попова – пожилой колхозник Авдей Бугаев, отец осуждённого за прошлогодний пожар бригадира.
- Ну, давай, читай, Сано, - попросил Попов ветеринара, когда тот газету из-за пазухи достал.
Глотов, поправив очки, торжественно начал:
- Выступление по радио заместителя председателя совета народных комиссаров союза эсэсэр и народного комиссара иностранных дел Молотова. Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года…
- Это ещё позавчера, значит, он по радиву говорил? - перебил Попов.
- Да, - недовольно ответил ветеринар и продолжил, но уже не так торжественно, как начал. - Граждане и гражданки Советского Союза, советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензии к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.
Старики слушали, затаив дыхание только сейчас, может, начиная понимать, какая беда разразилась, куда уже завтра уйдут их дети, внуки…
- Это неслыханное нападение на нашу страну, - продолжал чтение Глотов, и голос его снова окреп, посуровел, - является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей. Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в пять часов тридцать минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы. В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на CCCP, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной. По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчёт несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.
- Вот как! Сами напали да теперь на нас и сваливают! - не выдержал дед Попов. Бугаев, молча, покивал.
Глотов ничего не сказал, только строго недовольно глянул на старика. Продолжал:
- Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины. Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы. Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору. Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за родину, за честь, за свободу. Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом. Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.
- Вот, как значит… Так значит… - снова первым подал голос Николай Иванович Попов.
- В конце-то как там? - спросил Авдей Бугаев, - «Наше дело правое…»
- Враг будет разбит, победа будет за нами, - Глотов ещё раз прочитал.
- Дай Бог, дай Бог, - негромко сказал дед Попов.
А Авдей вдруг спросил, неизвестно и кого:
- Так почто не Сталин-то, а Молотов выступает?
- Ну… Сталин… - не нашёлся, что сказать Глотов.
- У Сталина делов щас… - Николай Иванович Попов добавил.
Прочитал Глотов и Указ о мобилизации, по которому призывались военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно. И сводку за 22 июня…
«Сводка Главного командования Красной Армии за 22.VI-1941 года.
С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только на Гродненском и Крастынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы. Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встречала решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов противника».
3
Поутру 25-го застучали двери, заскрипели калитки… С котомками за плечами выходили мобилизованные. Лейтенант Ершов, с глазами узкими и красными от бессонных ночей (как из райвоенкомата сюда выехал, почти и не спал), но подтянутый и бодрый ждёт на крыльце сельсовета…
Вера тут же стоит, неподалёку, в своём городском платье, платочек в руке мнёт. Лейтенант строго поглядывает на неё, но пока молчит.
Подходят мужики: на руках младший ребёнок, жена ухватилась за локоть, ребятишки постарше к ногам жмутся. Парней матери и сёстры провожают…
Прошли по главной улице, вышли к большаку, к мосту через речку. Дальше никогда провожать не ходили. Прощаться стали. Бабы завыли. Тут Верка больше не сдерживалась, к лейтенанту бросилась. Ершов коротко, сильно прижал её и отстранил, отвернулся, платочек, что она в руку вложила, в карман галифе сунул.
… Поначалу невесело шагали, потом Ванька Попов гармошку развернул, ещё кто-то. Все заговорили, запокуривали на ходу…
Шли по старой Сухтинской дороге вдоль озера в райцентр (озеро узкое, но почти на сто вёрст вытянутое).
На дороге местами ещё булыжное мощение осталось, по большей же части уже обычный просёлок, умятый телегами – машин и тракторов тут ещё и не видывали…
Сколько веков этой дороге?.. Шли по ней когда-то кандальники под охраной конвоя; тянулись купеческие обозы на городские ярмарки; проезжали по ней Великие Князья и Цари – на молебны в северные обители; уходили из века в век рекруты; ковыляли калики перехожие; а по большей части – тряслись на тележонках да уминали лаптями крестьяне, жители сел да деревень, что как бусы на нитку на эту старинную дорогу нанизаны…
К вечеру партия мобилизованных из Семигорского сельсовета в количестве пятидесяти человек, пройдя за день около сорока километров, остановилась в стенах бывшего монастыря, в селе Крутицы. И монастырь назывался Богородице-Рождественский Крутицкий… Впрочем, и тут уже не монастырь, а то что осталось от него. В сестринском корпусе, закрытая по летнему времени, школа. Какие-то розовые развалины в зарослях иван-чая… В Богородицком храме был теперь клуб, и в тот вечер показывали фильм.
Почти все пошли на фильм – до их краёв кино редко доезжало. Смотрели на незнакомую шахтёрскую жизнь. Переживали, когда вредители устроили обвал в шахте, смеялись шуткам героя фильма Вани Курского… А уже после фильма устраивались на ночлег – прямо во дворе, на траве, ночь была тёплая… Кто-то напевал песню из фильма: «Спят курганы тёмные, солнцем опалённые…» Тут же на гармошке пытались подбирать мелодию, слова вспоминали…
У костров, домашними запасами подкрепляясь, негромко переговаривались…
- Тут монашки жили, я ещё помню, - рассказывал немолодой серьёзный мужик (весь день он молчал, а тут, видно от воспоминаний, расчувствовался). - С мамкой ходили сюда, у ней тут сестра была, тётка моя, значит, божатка. Добрая была тётка-то. Да и остальные-то монашки – добрые. Говорят, среди них и дворянки были, так у тех в кельях и сахарок водился. Вот и даст, бывает, какая, сахарку-то…
- А правда, что господ из города за деньги принимали? - спросил нагло ухмыляясь дюжий парняга, развалившийся у костра, ковырявший травинкой в зубах.
До мужика не сразу дошел смысл, а когда понял – аж побелел от обиды:
- Чего мелешь-то? Дурак! - прикрикнул.
- А чего им – ни семьи, ничего…- тот же парень сквозь зубы цедил.
- Да разве ж для того люди в монастыри уходили?! В миру-то грешить сподручнее. А здесь – молились да работали…
- Ты пропаганду-то религиозную не разводи, дядя, - парень уже явно издевался над мужиком, приятели его – трое парнишек, ради выпендрёжа перед которыми он и старался – хихикали.
Прекратил это кураженье, неожиданно Митька Дойников.
- Замолчи-ка ты, дружок! С тобой, видать, девки-то не гуляли – беспокойный такой на это дело…
- Чего? - верзила поднялся.
Дойников тоже не мал ростом, но на голову этого ниже. Да тот и в плечах широк. Только это Митьку, одного из лучших кулачных бойцов Семигорской округи не смутило – без замаха, снизу, локоть под дых здоровяку воткнул. Тот и согнулся сразу…
- Ну-ка, ну-ка… Хватит там! Разошлись!..
Обоих под руки друзья-земляки прихватили, развели.
- Ты молодец, - сказал Иван Попов Дмитрию Дойникову и руку протянул, тот небрежно ладонь сунул, но рукопожатие было крепкое. Оба ведь и свою недавнюю стычку помнили.
- Ничего, ерунда всё… Надо таких на место ставить, - сказал Митька.
- Он вон какой здоровый, а ты его сразу… - уважительно Иван сказал.
- Да, ну… - отмахнулся Митька. - Большие шкафы громко падают, - весело добавил.
Оба присели у костерка.
И тут две неожиданные фигуры в монастырских воротах показались… Странники по этой дороге (да и по другим – от деревни к деревне, от монастыря к монастырю) и раньше ходили, и нынче ходят… А эти, как не сразу поняли мобилизованные – один слепой, другой глухонемой. Слепой – довольно высокий с седой клочкастой бородой – одной рукой опирался на посох, другой – на плечо своего поводыря. Поводырь – ростиком пониже, костью пошире, лицо круглое и бородка округлая. Сам показал руками, мол, - не говорю, не слышу… Одеты были оба чисто, опрятно, да уж больно как-то, даже для тех кто из дальних деревень, необычно – так, может, лет тридцать назад одевались, а может, и сто… В армяках, кушаками подпоясанных, в войлочных круглых шапках, в портках, в лаптях с онучами. Лапотки, однако, новые, беленькие…
- О, давайте к нам, божьи люди, - сразу к костру их позвали, зная, что странники либо сказку расскажут, либо песню споют. Дали им место на брёвнышке у костра, дали и котелок на двоих, и хлеба… Не торопили, ждали пока странники поедят, а и они терпения не испытывали быстро управились.
- Благодарствую, служивые, - слепой сказал, котелок с ложками отдавая.
- А ты откуда знаешь, что мы служивые-то, а? Да мы ещё и не служивые… Это тебе немой что ли нашептал? - опять тот здоровый парень засекаться начал, он сейчас тасовал колоду карт, раскидывал на себя и своих приятелей…
- Все мы служивые, - слепец ответил.
А немой, закончив жевать, перекрестился и достал вдруг из котомки лыко, крючок-кочедык, да и принялся лапоть плести…
- Ишь, как ловко-то у глухого-то получается. Ну, а ты-то что умеешь? - слепого спросили.
- Да какие наши умения…
- Расскажи-ка, дедушка, сказку, - кто-то попросил.
- Сказку… Ну, что ж… Сказку – можно! Про солдата и расскажу… - С достоинством ответил странник. Сидел он прямо, и глядел мутными слепыми глазами прямо – чуть мимо костра, в сгущающиеся сумерки. Тут, потеснее к ним садится стали, кто-то толкнул кого-то, ругнулись, кто-то закурил, другому прикурить дал. Странник дождался, когда все успокоятся и начал:
- Чур, мою сказку не перебивать, а кто её перебьёт, тот трех дней не переживёт… - заговорил мягким, одновременно и пугающим и насмешливым вроде голосом. - Вот, вышел один солдат со службы, идёт и думает: служил я царю двадцать пять годов, а не выслужил и двадцати пяти реп, и никакой на рукаве нашивки нет! Видит – идёт ему навстречу старик. Поравнялись, старик и спрашивает: «О чём, служивый, думаешь?» «Думаю, говорит, - о том, что служил царю двадцать пять лет, а не выслужил и двадцати пяти реп, и никакой на рукаве нашивке нет!» «Так чего же тебе надо?» - старик спрашивает. «А хоть бы научиться в карты всех обыгрывать, да никто бы меня не обидел». - (Призывники-картёжники при этих словах переглянулись, заусмехались). - «Хорошо, я дам тебе карты и сумочку: тебя никто не обыграет и не обидит». Взял солдат от старика карты и сумочку и пошёл. Приходит он в деревню и просится ночевать. Ему и говорят: «Здесь у нас тесно, а вон в том новом дому, если не побоишься - ночуй». «Чего же мне бояться?» «Да так». Купил солдат свечку да полуштоф водки, пошёл в тот дом и уселся. Сидит, карты перебирает; рюмочку выпьет и карточку положит. В самую полночь вдруг двери отворились, и бесёнок за бесёнком полезли в комнату; набралось их пропасть и стали плясать. Солдат смотрит и дивится. Но вот один бесёнок подскочил к солдату и хлестнул его хвостом по щеке. Встал солдат и спрашивает: «Ты что это – в шутку или вправду?» «Какия шутки!» - отвечает бесёнок. Тогда солдат и крикнул: «В сумку!», - как его встречный дед научил. И все черти полезли в сумку, ни одного не осталось.
На утро солдат видит: хозяева дома несут гроб. Вошли в комнату, хозяин и говорит: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа!» «Аминь!» - ответил солдат. «Да ты разве жив?» - спрашивают его. «Как видите!»
Солдат так полюбился хозяевам, что они оставили его у себя пожить и женили на своей дочери. И зажил солдат богато и с женой согласно. Через год родилась у него дочь. Надо ребёнка крестить, а матери крестной нет – никто к солдату нейдёт. Вышел он на большую дорогу и думает: какая женщина встретится первая, та пусть и будет крестною матерью. Только что успел он это подумать, видит, идёт старая старуха – худая-прехудая, кости да кожа и коса на плече. Солдат и говорит ей: «Бабушка, у меня дочь родилась, а крестить никто не идёт». «Так что же, - отвечает - я окрещу, идите в церковь, я сейчас приду».
Принёс солдат младенца в церковь, и кума пришла, сняла с плеча косу и положила у порога, а когда окрестили ребёнка, взяла опять косу и пошла. Солдат и говорит ей: «Кума, зайди поздравить крестницу!» «Хорошо, - та говорит, - вы идите и приготовляйтесь, а я сейчас приду».
Пришёл солдат домой, приготовил всё, скоро пришла и кума. Опять сняла с плеча косу, положила у порога и села за стол. Когда отпировали, она встала и говорит: «Кум, проводи меня!» Солдат оделся и пошёл провожать куму. Вышли они в сени, она и говорит: «Кум, хочешь ли научиться ворожить?» «Как бы не хотеть!» «А ты знаешь ли, кто я? Я ведь смерть. Если тебя позовут к больному, и ты увидишь, что я стою у него в головах, не берись лечить, а когда буду стоять в ногах, то берись; спрысни больного раз холодной водой, он и выздоровеет. Прощай!»
В этот год в той деревне сделалось столько больных разными болезнями, что солдат едва успевал переходить из одной избы в другую. И всех вылечивал – в ногах кума-то стояла.
Случилось, что заболел царь, а слух о солдате, что он хорошо лечит, разнёсся уже по всему государству. Вот его и призывают к царю. Входит солдат к царю, поглядел и видит: его кума стоит в головах. Плохо дело – солдат думает. Однако велел принести скамейку и положил на неё царя. Когда это сделали, солдат и давай вертеть скамейку с царём, кума же его стала бегать кругом, стараясь быть в головах у царя и до того добегала, что устала и остановилась. Тогда солдат повернул к ней царя ногами, вспрыснул его водой, и царь сделался здоров.
«Ох, кум, кум! Я тебе сказала, что когда стою в головах, то не берись лечить, а ты по-своему делаешь, ну, я тебе за это припомню!» - смерть говорит. «Ты это, кума, в шутку или в правду говоришь?» «Какия тут шутки!» «Так в сумку!» - крикнул солдат, и смерть залезла в сумку. Пришёл солдат домой и бросил сумку на полати.
Через год времени приходит к солдату Микола милостивый и говорит: «Служивый, отпусти смерть! Народу старого на земле много, он просит смерти, а смерти нет». «Пусть пролежит ещё два года, тогда и отпущу», - сказал солдат.
Прошло два года. Солдат выпустил смерть из сумки и говорит: «Каково, кума, в сумке?» «Ну, кум, будешь ты просить смерти, я не приду к тебе». «Обо мне, кума, не беспокойся, я и сам на тот свет приду!»
Тут слушатели заулыбались, задвигались. Но это ещё не был конец сказки. Слепец продолжал (напарник его всё так же невозмутимо орудовал кочедыком, уже заплетая головку лаптя):
- Вот солдат живёт да поживает; в карточки играет да водочку попивает; жена и дочь у него уж умерли, а он всё жив. Однажды играл в одном доме в карты, да и услышал, что скоро придёт антихрист и станет людей мучить. Солдат испугался и отправился на тот свет. Шёл, шёл, шёл, наконец, приходит к лестнице, которая тянулась до неба и сел отдохнуть; потом, собравшись с силами, полез по лестнице. Лез, лез, лез и прилез к самому раю. А у дверей рая стоят апостолы Пётр и Павел. Солдат и говорит им: «Святые апостолы Пётр и Павел, пустите меня в рай!» «А ты кто такой?» - спрашивают его. «Я солдат». «Нет, тебя не пустим, иди туда, вон тебе рай!» И указали ему на ад. Солдат пошел к аду, у ада стоят два бесёнка. Солдат и говорит: «Святые апостолы Пётр и Павел в рай меня не пускают; пустите ли вы меня в ад?» «Иди», - говорят ему бесёнки и пропустили его в ад.
Приходит солдат в ад; отвели ему там особую комнату. Он и лёг отдыхать. Отдохнувши, насбирал толстых палок и понаделал из них ружей, наловил чертей, составил их в роту и начал их обучать военному искусству. Если который из чертей заленится, то ему и палкой надаёт. И всех чертей в аду замучил.
Узнал сатана, что солдат, который должен быть в раю, живёт у него в аду, и захотел его душою завладеть. Приходит к солдату и говорит: давай играть в карты! Только с таким условием: если я тебя обыграю, то ты будешь мой, а если ты меня, то я тебе отдам грешную душу. Солдат согласился, и они уселись играть. Играют, играют и всё солдат выигрывает. Нет, говорит сатана, больше играть с тобой не буду, ты, пожалуй, у меня все души выиграешь.
Узнали и бесы, что это тот самый солдат, у которого они сидели в сумке, и решились его выгнать из ада. Наговорили на него сатане, что он мучит чертей и никому спокою не даёт своим солдатским ученьем, и сатана дал приказание по аду, чтобы выгнали тотчас же солдата. Окружили черти солдата и объявили ему приказ сатаны. Делать нечего – взял солдат свою амуницию и две выигранные им у сатаны души (жены и дочери) и пошёл. Только вышел он из своей комнаты, видит, все черти выстроились в ряд, заиграла музыка и запалили из ружей. «Э, чертовское отродье! Обрадовались, что я пошёл!..» И всех их выругал.
Приходит он опять к раю и говорит: «Святые апостолы Пётр и Павел, пустите меня в рай!» - «Да ведь ты отказался от рая, - говорят ему, - ступай в ад». - «Да я там был!» - «Так ещё сходи». «Да пропустите вот хоть эти две грешные души». - «Ну, пусть оне идут», - сказали апостолы и отворили ворота. Солдат поставил впереди душу жены, сам встал за нею, а позади себя поставил душу дочери. Так все трое и вошли в рай. И до сих пор живут они да поживают в раю, ни нужды, ни горя не знают.
Вот какие нечаянные случаи встречаются на пути жизни! А всё Бог и Его святое провидение правят делами и намерениями нашими…
Кто посмеялся, кто сказал:
- Вот бы нашу смерть кто-нибудь в сумку спрятал…
Кто-то уже спал, кто-то стал укладываться после сказки… Странники куда-то в темноту ушли, тоже легли вроде… И Дмитрий Дойников и Иван Попов растянулись, положив под головы котомки.
… Млечный путь лежал над ними дорогой из вечности в вечность…
Не спал в эту ночь Николай Иванович Попов – молился за внука. Не спасла Катерина – молилась за сына и зятя. Не спала её дочь Анастасия – утирала слёзы, думая о муже, вспоминала молитву да не вспомнила – как могла Бога и Мать Его за мужа и брата просила…
В каждом доме села, в каждой избе ближних и дальних деревенек шептались молитвы, проливались и утирались слёзы…
И восстал из вод озера монастырь. И горели свечи в храме Спаса Всемилостивого, и молились иноки, и подпевали молившимся за Россию инокам монахини в Богородицком храме Крутицкого монастыря, и сливались их голоса с ангельскими гласами …