Плохо быть нелюбимым ребенком. Очень плохо.
Но уж если такое произошло, то, по моему мнению, нужно даже из этого постараться извлечь что-то хорошее. Я и извлекала.
Когда почти вся наша ребячья компания разбредалась по домам, я, и еще трое таких же «невостребованных», ловили пса Дика и забирались на соседский сеновал. А там нас уже ждали, припасенные заботливой рукой хозяина, бутылки с молоком, булка домашнего хлеба и застеленная мешковиной «постель».И не было ничего слаще того момента, когда мы, доев последние крошки (а булки были довольно внушительных размеров) и запив их парным молоком, ложились полукругом и замирали в ожидании чуда.
«Чудо», в образе того же соседа деда Савы, долго себя ждать не заставляло.
Кряхтя, ругаясь и еле волоча за собой перебитую на фронте ногу, он поднимался к нам по приставленной лесенке. Устраивался поудобней и начинал пенять нам на то, что не хотим идти в избу, куда он нас постоянно зазывает. И что бабка Саня, у которой не было сил забраться на сеновал, тоже хотела бы вечерять не одна, а с компанией. Мы терпеливо выслушивали уже выученные наизусть слова и удивлялись: как можно сравнивать душные комнаты, куда нас постоянно зазывали, и сладкий запах шуршащего сена. Однако мы знали, что деду необходимо выговориться и не позволяли себе ни слова возражения, чтобы не оттягивать долгожданного момента.
И вот он наступал.
Дед доставал из кармана кисет, из кисета – несколько крошек самосада и, растирая их между пальцами и изредка нюхая, сначала объяснял нам, что курение на сеновале – дело страшное, и только убедившись, что мы все поняли, начинал свои, как он их называл, «рассказки». Мы не знали, слышал ли он их от кого то, или сочинял прямо на ходу, да и не волновало нас это. Главное – мы их ждали и уже не могли представить без них своей жизни.
Даже ритуал, предшествующий первому рассказу, казался нам каким-то священным. Дед Сава приваливался к стенке сеновала, прикрывал глаза, опускал руку на сено и, в то время как наши сердца готовы были остановиться, вытаскивал одну из травинок. Если попадалась травинка без метелки, он рассказывал нам, хоть и интересную, но обычную историю или сказку. А вот если травинка заканчивалась метелочкой, чего мы страстно желали, то нас ждали рассказы о колдунах и привидениях.
Дед, имеющий в обычной жизни нормальный тембр голоса, начинал говорить с каким-то легким придыханием-подвыванием, что заставляло нас прижиматься теснее друг к другу и трястись от страха.
Но, тем не менее, ни за какие блага мира мы не отказались бы от этих, проведенных на сеновале, часов. Дед рассказывал нам о летающих по селу привидениях, каждый раз меняя сюжеты и наделяя их новыми и новыми способностями. О бабках-колдуньях, способных превращаться в ворон или свиней и об их душах, вылетающих в трубу только после того, как они передадут свои способности другому человеку. О леших, что закруживали грибников, которые ломали деревья или разоряли муравейники, ну и, конечно же, о живущих на нашем Ишиме русалках.
Мы плотнее прижимались друг к другу, зажмуривались от страха и… засыпали.
А если не засыпали, то, проводив деда, уже сами придумывали и рассказывали страшные, заставляющие холодеть кровь, истории. Тут были и гроб на колесиках, и черный ящик, и отрубленная рука, и даже живущая на окраине села бабка, которая собирает и сушит мухоморы.
Но, все же, больше всего было рассказов о привидениях Они казались нам не только не такими страшными, как вся остальная нечисть, а порой и забавными. Мы утаскивали из дома белые простыни и бегали на кладбище, пугая таких же, как мы, «бесстрашных» и глупых ребятишек. И каждый из нас мечтал о том, что когда нибудь и он встретит своего призрака, и как даст ему – чтобы знал, как людей пугать.
Но вряд ли кто-то из нас по-настоящему верил в то, что они существуют. Не верила и я, двенадцатилетняя глупая девочка, пока не столкнулась с этим явлением в реальной жизни.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
