Москва томится взъярившимся солнцем. Люди бегают с чемоданами и с припечёнными макушками. Вокзальность больших городов стереотипна.
Бурлит муравейниковая сутолока. На дне левого глаза у каждого уезжающего плещется тревога как не пролюбить свой поезд. Новоприбывшие ледоколами рассекают толпу, колеса чемоданов больно здороваются с чужими ботинками.
На углу капают свежевыжатым соком шаурмы на джинсы. Сыто щурятся и причмокивают.
Голуби шныряют в толпе как заправские челноки. Кажется, вот-вот появится голубь с клетчатым баулом голубиного размера.
Маленький мальчик в голубых шортиках звонко оповещает маму «Поезд! Смотъи, смотъи, большой поезд!». Каждый маленький мальчик знает рассеянность мам по отношению к по-настоящему важным вещам.
Чечётка чемоданных колес вплетается в уставший механический голос, направляющий граждан к нужным платформам. На этот бесконечный вокзальный музыкальный трек речитативом ложится многоголосье обсуждающих где паспорт, где билет и где была чья-то голова при комплектации дорожной сумки.
Прямо посреди площади, забыв о приличиях, людях, кассах, макдональдсах, воробьях, полицейских и времени суток лежат два клошара и самозабвенно совокупляются. Воробьи на них матерно чирикают.
Даже цыгане, спешащие по своим цыганьим заботам, остановились и ошалело смотрят на этих похмельных и бездомных любовников.
Москва никогда не спрашивает, что тебе показать. Бомжатскую письку или Красную Площадь. К чему эти нелепые ограничения, если можно показать всё сразу?
