Ванька Зубов сидел у самой воды под ивовым кустом, слившись с природой так, что сам хозяин здешних сумерек — Ворон Воронович не отличил бы. Только слабый звук гусельной жилы нет-нет да вздрагивал, выдавая дух человеческий.
...Я обрел мир, Господи, молясь тебе. Я поднимался кроной в царствие твое и корнями уходил в вечную тьму, где правит падший ангел, закованный в цепи гордыни и алчности. Мы все — твои деревья, Господи. Одних, изменивших тебе ты вырываешь с корнем, других ты поливаешь и удабриваешь, видя их труды. Но кого ты любишь сильнее: тех, кто изменил или тех, кто трудится во славу твою? Ты и сам не знаешь. Такоже и человек.
В сумерках проигранных битв или во мраке бунтов, когда я чувствовал свое бессилие и был словно заперт в самом себе, я испытывал искушение гневом. Вот тогда мне и хотелось освободить мою землю от сорняка предательства и от сухих ветвей жадности.
Говорили мне калики перехожие, что все мы станем едины, Господи, и там, где мы трудились тяжело, там и упокоимся навеки вечные — в ладони Твоей!
…Ударил своей палицей булатною
Тую поленицу в буйну голову:
Поленица назад не оглянется,
Добрыня на коне приужахнется.
Приезжал Добрыня ко сыру дубу,
Толщиной был дуб шести сажен:
Он ударил своею палицей во сырой дуб,
Да расшиб весь сырой дуб по ластиньям,
Сам говорит таково слово:
«Сила у Добрыни все по-старому,
А смелость у Добрыни не по-старому!»
Поленица назад не оглянется,
Сама говорит таково слово:
«Я думала комарики покусывают.
Ажно русские могучие богатыри пощелкивают!»
Как хватила Добрыню за желтые кудри,
Посадила его в глубокий карман.
- Ваня!
Шепотом позвала Настя, раздвигая ивовые кусты.
- Ты ль...! Ну дела твои, Господи! Да как же ты меня разыскала?
- Так ведь сам не раз мне говорил, как спрятавшегося человека искать нужно. А уж про твои места я лучше всех знаю!
- Не девка, а бес истинный! - Зубов привстал, - Да как же ты через польские кордоны умудрилась? Тут мужики весь свой ум напрягают, значится, чтобы ни одна мышь не проскочила, а простая девка, как у себя по сеням ходит.
- Ну и не по сеням еще. Своих-то сеней пока нет, Ванюш. А с таким, как ты, не скоро обзаведешься.
- Ну рассказывай тогда по порядку!
- Вызвал меня дьяк Никон...
- Ну?! Понял он али как, кто над запорожцами стемнил?
- Понял. Потому меня и вызвал. Ступай, говорит, да скажи псу своему, что половину прощения он заслужил. За другой еще походить нужно. В город пока возвращаться не велел. За тебя и Василий Колоколов к самому Шеину хлопотать ходил.
- Ходил-ходил да не выходил! Вишь вон и псом кличут!
- А ты потерпи, Ванюш, потерпи, родной. У всего есть свои пределы — сам же учил так. И у боли есть свои границы. И у гнева человеческого. Ты только пока делай, что они хотят. У тебя получится. Давеча весь город смотрел со стен на то как Колоколов со своей ратью сражается. А сколько радости потом было! А я знала чьих это рук дело. Не рук то есть, уст волшебных.
- Да ну тебя, Насть. Сам ноги по нитке унес. Еще бы чуть и взяли. Сегодня вона целый день разъезды ихние меня ищут. Да кто ж на конях-то ищет? Басурманы европейские. Да как тебе-то удалось?
- А я, Вануша, вначале в мышку-полевку превратилась, а потом в кротицу.
- В кротицу? Ишь ты..!
- Да наши узнали, что поляки галерею подземную пускают к Копытецкой.
- А точно к Копытецкой? Слышал к Авраамиевской тоже роют.
- К Авраамиевской — это у них хитрость такая. А подрывать Копытецкую будут. Сведения от лазутчиков до нас дошли.
- Это поляки, значит, тайную операцию готовят, а простая баба уже все про все знает. Ну дела твои, Господи!
- Я случайно подслушала, Вань, - девушка осторожно положила темно-русую голову на плечо Зубову, - об том Никон с Колоколовым шумели.
По краю берега неспешно проехало несколько всадников, вполголоса переговариваясь между собой. Тяжелые копыта глухо ударяли в землю так, что под берегом, где сидели Зубов с Настей, побежали струйки песка.
- Тихо, - прикрыв ладонью рот девушки, сказал Зубов, - четвертый раз уже здесь проезжают. Чуют, что я где-то рядом должен быть. Хоть бы копыта обмотали дерюгой, а так их слышно за полверсты. Басурманы, одним словом. Ну-ну, давай дальше.
- Вань, ты хоть чуточку скучал по мне?
- Вот баба, она и есть баба! Убивать придут, а она о своем о бабьем будет! Скучал, Настенька.
- Поцеловал бы, что ли...
Зубов поцеловал девушку, широко улыбнувшись и мотнув головой.
- Я попросилась у Никона, чтобы к тебе пустил. - Продолжила Анастасия, плотнее прильнув к мужской груди. - Он сказал, что пустит, но при условии, что ты и дальше врага смущать речами будешь. Я согласилась. Вот меня провели по галерее, а дальше я сама ужом, где меж камнями, где меж кустами, а где в открытую по их лагерю прошла — кто на бабу грязную посмотрит.
- Значит, говоришь, наши галерею навстречу полякам ведут?
- Да. От Копытецкой. Там шагов тридцать осталось. Но наши хотят ближе подойти, чтобы после того, как взорвут петардой их галерею, самим ударить первыми.
- И кто ж поставлен на это дело?
- Колоколов со своей вылазной ратью.
- Чет, куда ни плюнь, везде Колоколов?
- У него всю семью в Богоявленском убило.
Они снова замолчали, услышав приближение неприятельского разъезда. Когда конские шаги стихли, Настя подняла глаза на Зубова и залюбовалась его устремленным куда-то взглядом.
- Глаза у тебя, Вань, голубые. Красивые. До того красивые аж обжигают.
- Обжигающая красота! - хорошо сказала девка. Запомнить надо бы. Только глаз-ат у меня один! Другой... - стучит ногтем, - стеклянный.
- Вань, а вот ты иногда так удивительно про любовь умеешь говорить?
- А ночевать мы здесь будем? - Зубов огляделся.
- Хоть бы и здесь. Под утро басурманы твои угомонятся, тогда и пойдем тихо бережком. Ну, Вань..?
Зубов закрыл глаза и еле слышно заговорил:
- Предать суду можно того, кто плюнул в саму жизнь. Жизнь не терпит предательства, она зовет за собой, а человек волен сделать свой единственно-выбранный шаг.
- Как я люблю когда ты так говоришь, по-настоящему. А не то, что: здесь бери, здесь стреляй..!
- Разуму жизнь недоступна. Люби труд и в радости укладывай камни будущего храма, через это приходит любовь к самому храму. Разум медленно наполняется соком жизни и становится подобно ивовому кусту, поглощающему реку. Посмотри на Днепр. Такоже и человек. Если человек начнет сопротивляться людскому потоку, то погибнет, а если станет частью потока, то сможет взять от него весь накопленный поколениями опыт и обогатить свой разум. Быть против потока — это взращивать гордыню, созидать в потоке — служить Богу и людям.
Что есть любовь, если нет поступка ради нее! Я не говорю только о подвиге. В ежедневном труде, иногда бессловесном — тоже любовь. И она выражена в испеченном хлебе, в теплой, бережно застеленной постели. Муж это почувствует и откликнется. Но он также почувствует, если его начнут запирать, точно добытую вещь. Добыча и охотник — это уже не любовь! Ты спишь, Настенька?
- Не-е-т. - Слабо протянула девушка, даже не пытаясь разлепить веки.
- Господи не дай мне пропасть в твоей ладони, пока не исполню замыслов твоих!
Сознание Ваньки Зубова проваливалось в сон, а губы еще продолжали долго шептать, но с каждой секундой все бессвязнее и слабее.
Их разбудили не утренние лучи солнца, а конские копыта. На этот раз разъезд двигался по противоположному берегу Днепра. Стук копыт был очень отчетлив, хоть всадники и находились еще достаточно далеко. Из-за поросшего мелким кустарником холма доносились их раздраженные голоса. Зубов сразу понял, что обнаружить их будет при свете дня с другого берега совсем не сложно, поскольку они оказывались, как на ладони. Он принялся будить Настю, но та совершенно не могла высвободится ото сна — настолько сильна и глубока была усталость. А время убегало осенней водою сквозь пальцы.
- Настенька, ну проснись же ты, девка глупая! - Зубов тормошил девушку, с тревогой глядя на холм, на котором вот-вот должен был показаться польский разъезд.
Отчаявшись, перекинул ее на плечо и потащил вверх по склону, то и дело соскальзывая, падая, обдирая кожу на ладонях.
Только успел положить в корни дерева, а тут и они! Его заметили, пришпорили коней, замахали руками. Награда за поимку сказителя назначена высокая, значит рванут в воду на конях и пойдут вплавь. Только бы ее не заметили. Зубов посмотрел на Настю. Да вроде нет. Не должны заметить.
- Лежи тихо. Им я нужен. Как скроются, ступай в город!
Настя кивнула, опуская повинные глаза..
- Да не винись, Настена! Бывай ужо!
Зубов прыгнул под берег и поехал на заду по скользкой глине прямиком к воде.
- Вота вам, псы заблудные! - погрозил черной фигой и нырнул в свинцовую ноябрьскую волну.
Два поляка на том берегу с разбега влетели в воду на конях. Остальные остались на суше, торопливо заряжая пистолеты.
Эх, если бы хоть чуть потеплее, Ванька бы обязательно дотянул до излучины, где слева поднимается крутой берег. А там уж его сам черт не достал бы.
Ледяная вода пробила до костей, иглами вонзилась в мышцы, потянула ко дну. Он попытался освободится от тулупа, который набух и стал тяжел, как валун. Но руки запутались.
Ехавшие по противоположному берегу поляки стреляли с локтя. Те, что плыли в воде, что-то кричали им. Но Ваньке вдруг почувствовал смертельную усталость.
Прости мя, Господи, если не так жил!
Вода ломанулась в рот, течение раскидало волосы.
Несколько пуль ударились совсем рядом.
Но ему уже было все равно - что пуля, что царь Водяной.
...Може на соме прокатит!... Зубов улыбался под водой и был едва различим.