ГРУСТНЫЕ МУЗЫ СОЮЗА
Куда ни втисну душу я,
Куда себя ни дену –
Повсюду пёс – судьба моя –
Беспомощна, бледна...
Владимир Высоцкий
Впереди, чуть слева в 10 метрах глухо чавкнул разрыв снаряда. Полуторка резко вильнула и заскользила по наклонному льду к полынье. Водитель газанул что есть мочи, вывернув руль от полыньи, но машина уже не слушалась управления. В двух метрах от полыньи водитель выпрыгнул на треснувший лёд через предусмотрительно приоткрытую дверь. Через 15 секунд все пассажиры оказались в ледяной воде, а машина с включенными фарами уходила всё глубже в синеватую тьму. Ослабевшие от голода люди барахтались молча в ледяной воде, сил на крик у них не было. К полынье уже спешили с баграми и верёвками одетые в военные полушубки и валенки проводники Дороги Жизни. Дело было обычное, под лёд уходило по несколько машин в день. Работать тут нужно быстро, ибо даже здоровый и крепкий мужик в зимней одежде через пару минут выбивался из сил и уходил под воду. А в кузове были и бабы с детьми, закутанными во все, что ещё может согреть.
Молоденький мичман скинул шинель и прыгнул прямо в тёмную воду, бурлящую от беспорядочного барахтанья обезумевших людей. Одного вытолкнул на лёд, другого, третьего... А они все норовят за шею обхватить так, что потом не отцепишься. Последней он спас женщину. Она плавала в шубке из лёгкого пуха, который не сразу намокал. Потом слабеющими руками ухватился за крюк протянутого багра. Очнулся в госпитале. Женщина эта была моей мамой. Точнее, мамой-то она стала попозже, когда нашла своего спасителя-мичмана, а потом вышла за него замуж. Зачали меня на Васильевском, а родился я в Кронштадте. Соседи рассказывали, что в комнате, где меня зачали, жил человек, который во время блокады от голода умом тронулся и руку себе отгрыз.
До середины третьего класса я был идеальным ребёнком: делал по утрам зарядку, застилал постель, ходил в магазин за хлебом и возвращал маме сдачу. Потом мы приехали в Польшу, куда после войны послали служить моего отца. Тут всё было иным, незнакомым и всё ещё пахло прошедшей войной.
-Мам, мы пойдем, посмотрим?
-Идите, только ненадолго. Обед скоро.
-Ладно!
Морозный январский день, сосны, грязноватый снег. Рядом граница с Германией. За дорогой расстилается поле, за ним лес. Наш последний дом стоит совсем рядом с границей. К нам приближается группа из пяти пацанов довольно подозрительного вида. Одеты в рваные кацавейки, на ногах опорки и стоптанные валенки с заплатками. Молчат. Сплёвывают на снег.
Чё это они? - спрашиваю брата.
Через несколько минут мы уже озверело отмахивались, размазывая кровавые сопли. Из-за ближайшего дома вылетает парнишка с пилоткой на голове:
-Витька, атас! Пшеки наших бьют!
Подоспели ещё два хлопца. Мы им вломили ответных пиздюлей от души. Так началось наше знакомство с польским народом, а заодно и с местными русскими ребятами.
-Запомните, шкеты. Здесь ходить в одиночку нельзя. Здесь вам не Россия.
Пацаны научили курить, выпивать, драться. Без ножа или кастета не ходили никуда. Озверело дрались с харцерами – польскими пионерами. У них галстук с металлической застёжкой, на которой выдавлен трилистник. На боку финка с лезвием в 25 см и таким же трилистником. Но это семечки по сравнению с нашими флотскими пряжками, которые мы утяжеляли, заливая их с тыльной стороны свинцом.
Каждый понедельник пшеки всей гурьбой подкарауливали нас по пути в школу. Цель – отнять деньги, что нам давали на неделю на обеды. Ну, а заодно и отвести душу на маленьких русских оккупантах. Мы бросались стенка на стенку, яростно завывая боевой гимн:
«Помнят псы атаманы, помнят польские паны
Конармейские наши клинки!..».
На следующий день после первого знакомства ребята позвали нас с братом Женькой играть в войну. Мы схватили дома свои ППШ, переделанные отцом для стрельбы пистонами, и бегом к пацанам. Они поджидали нас в подлеске, клацая затворами своих шмайссеров. Пощупав наше «оружие», они презрительно бросили: «Не позорьтесь, мудаки!», и сунули нам в руки слегка заржавевшие шмайссеры. Оружие, надо сказать, ребята содержали в лучшей кондиции, чем солдаты. Даже чистить его доставляло большое удовольствие, потому что это было настоящее боевое оружие, а не самоделки или цацки из магазина. Было в нём что-то загадочное и зловещее, поскольку не исключено, что из вот этого автомата совсем недавно в бою убивали людей.
В округе было много мест, обтянутых колючкой. Солдатских рук на разминирование пока не хватало. Оружия по лесам тоже было немало. У каждого из нас была своя землянка, замаскированная дёрном, где мы хранили своё оружие: ППШ, шмайссеры, вальтеры, патроны к ним, гранаты, ордена и многие другие ценные вещи. Уезжающие обратно в СССР сдавали свои землянки и оружие вновь прибывшим, а если у таковых не было пацанов, то передавали лучшему другу на хранение. Я оборудовал себе даже две землянки. Так надёжнее. Их ведь пшеки могут найти и разграбить. За четыре года жизни в Польше ещё одну мне подарил уехавший на родину друг.
Во время Карибского кризиса мы жили в Свиноустье, на границе Германии и Польши. Мама работала в комендатуре, отец служил в части. Объявили готовность №1: пистолет ТТ в кобуре на поясе, противогаз в подсумке. В воздухе явно запахло грозой. В лесу нашли изуродованный до неузнаваемости труп военного, ещё двое офицеров пропали без вести. Переезжая домой в Ленинград, мы с братом оставили имущество друзьям, взяли самое ценное и лёгкое. Ценным были парабеллумы, которые мы прятали дома в подполе. После школы мы их чистили. Фляга с оружейным маслом стояла прямо под вешалкой у двери. Сидим мы раз с брательником, расстелив фланелевые тряпочки на столе и сделав полную разборку. Радиола орёт что-то патриотическое: «Если завтра война, если враг нападёт...». А тут папаша нарисовался как-то незаметно:
-Эт-та что?!
-П-парабеллумы.
-Собрать сможете?
-Спрашиваешь! А ты?
-Не груби отцу, сопляк!
После звонкой затрещины мы собрали в момент.
-Значится так. Если меня дома не будет, и кто-нибудь будет ломиться в дверь, стреляйте через дверь и прыгайте в окно (мы жили на втором этаже). Потом сдадите. А пока маме ни слова.
Мы прихватили кое-какой хлам на тот случай, если действительно заставит сдавать. Не сдавать же новьё. Но всё обошлось. Потом мы шпиона поймали. Играли, как обычно, в войну. А рядом был лисий питомник. Мы этих чернобурок прикармливали. В игре сначала выбирали партизан, бросая жребий. Остальным приходилось быть немцами. «Немцы» лисиц и спускали на партизан: «Фас! Рус-партизанен, сдавайся, майне швайне! Иначе - капут». А тут смотрим, какой-то мужик не из местных, оглядываясь по сторонам, спускается в подвал дома. Мы подползаем и слышим, как он запирается изнутри. Одни из нас через решётку за ним наблюдают, другие дверь колом подпёрли, а самый шустрый побежал до комендатуры. Через 10 минут особисты уже выводили из подвала нашего шпиона с поднятыми вверх руками, а следом несли ранец с рацией.
Через полгода меня в первый раз выгнали из пионеров: успеваемость 3-4, а поведение на 2 с минусом. Впрочем, дома только дали подзатыльник. Дрались тут все, включая девчонок. Один случай запомнился как особый. Пацан из нашего класса утром проспал и пошёл в школу прямиком через дюны. Его поляки подловили. Мы в этот день репетировали со школьным хором и тоже пошли домой прямиком. Нам-то чего бояться, нас много. Слышим крик. Подбегаем, висит парнишка животом вниз, растянутый за руки и ноги меж сосен, а под пузом костёр запалили. Пшеки в тот день легли в русский госпиталь с тяжёлыми телесными повреждениями. Потом меня подкараулили вечером двое крепких ребят, а у меня кастета нет с собой. Я бежать. Догнали, вломили хорошо. От злости ищу камень, чтобы бросить вдогонку, а кругом только песок. Вдруг рука нашупала кусок стекла. Бросок изо всех сил. Стекло, просвистев, так и располосовало щёку одного из обидчиков от уха до угла рта. Я пляшу победный танец ирокеза. Наша училка всё это видела. Папе строгий партийный выговор, а меня тогда и выгнали из пионеров. Потом уже я уяснил, что для поляков русский и фашист – одинаковые оккупанты, и потому пощады им никакой.
Вскоре мы нашли ящик с немецкими армейскими кастетами. Каждому из нас досталось по два. Это резко изменило соотношение сил. Некоторые носили на дне портфеля немецкие штыки. Тут главное – успеть достать, когда возникнет ситуация. Мой друг Колька носил в портфеле немецкую ручную гранату на длинной деревянной ручке. Иногда с поляками заранее договаривались: «В субботу встречаемся в 1:00 в лесу. Стенка на стенку. Вооружение – палки. С каждой стороны по 20 пацанов, остальные – зрители». Такой вот интернационал.
После разминок в Польше в Питере уже было легче, хотя и здесь василеостровская шпана не из последних, а есть еще и Гавань и Петроградская сторона. И всё же тут уже войной не пахло – родина кругом. Все свои, даже бандиты. Присматривал за нами вор в законе Валера, 4 ходки имел. Невысок росточком, но сила звериная. Авторитет, одним словом. Однако, авторитет на одной силе не поимеешь. Главное, что он был справедливый.
Больше всего я любил рисовать. Обычно пацаны войну рисуют. Я этим тоже увлекался, но больше мне нравилось рисовать море, корабли, каналы, статуи в Летнем саду. Да мало ли чего красивого есть в таком городе, как Питер. Жили мы в 5-комнатной квартире. Бабушка у меня из дворянок. А тут как-то соседка приходит с газетой в руках. Читает, что производится набор в художественную школу. Это было кстати, потому что из обычной школы меня уже совершенно серьёзно намеревались выпереть (и выперли в итоге). Мама вздохнула и сказала: «Пойдём, горе луковое». Насобирали мы работ и поехали на такси. Директор спец. худ. школы (СХШ) при Академии Художеств полистал мои работы: «Выйди. С матерью поговорить надо».
-Ваш сын очень талантлив, но у нас в 9-м классе уже обнажённую натуру рисуют. Он очень многого ещё не знает. Боюсь, он не потянет. Направлю-ка я вас к Георгию Николаевичу Антонову. Он замечательный педагог.
Так я оказался в центральной городской художественной школе. Школа работала до 9-ти часов вечера, но там было так интересно, что уезжали мы, как правило, заполночь. Занятия проводились 3 раза в неделю, но я приходил каждый день, кроме воскресенья, когда школа была закрыта. А тут ребята со двора: «Ты где пропадаешь? В чём дело?». Разве им объяснишь, в чём дело. Раньше мы с ними карманы прохожих трясли, чужую шпану пиздили, водку пили.
-Я завязал,- говорю, - мне некогда.
-Ты чё, парень, охренел? Сюда вход полтинник, выход – червонец.
В общем, караулили меня каждый вечер. Редко я домой возвращался без синяков, ссадин и порваной рубахи. Георгия Николаевича провожали после уроков до автобусной остановки, он ехал на Гороховую, а мы – по домам. Педагог он был, действительно, уникальный. Ему должность профессора Академии Художеств предлагали, он отказался: «Не могу своих учеников бросить. Моё призвание – детей воспитывать». Орденом Трудового Красного Знамени наградили. Ученики его разлетелись по всему свету. Мы все гордимся тем, что мы – антоновцы.
Однажды вечером налетели на меня человек восемь, начали метелить. –Забьют,- думаю. И такое бешенство мною тогда овладело. Отбивался этюдником. Если его острый угол в череп въедет, даже хрипеть забудешь как. А тут Валера из-за угла подваливает: «Что здесь происходит?». Пацанам-то в горячке оглядываться некогда. Не признали впотьмах: «Пшёл нах! Воспитываем тут говна кусок, что отвалиться, падла, захотел». Валера же – это специальная машина для нанесения тяжких телесных повреждений. Он их брал аккуратно за шкирку и стукал друга о дружку лбами, после чего отпускал. Отпущенным драться уже не хотелось, они могли только отползти и затеряться в темноте.
Мы сели на скамейку и закурили.
-Так что у вас тут?
-Хочу художником быть.
-Рисовать умеешь? Покажи!
Короткими прокуренными пальцами Валера неторопливо перебирал мои наброски, иногда прищуриваясь и отводя руку подальше, чтобы рассмотреть рисунок при тусклом свете единственного целого фонаря, который местная шпана себе оставила, чтобы не спотыкаться в кромешной темноте. Потом изрёк:
-Учись, парень. Сам смотреть буду. Всем скажи – Валера велел не трогать.
Через неделю иду домой часов в 10 вечера, этюдник за плечом болтается. На углу 19-й линии, там, где гастроном, напротив ДК Орджоникидзе ныряю в проходной двор. Пара незнакомых пацанов: «Деньги есть?». Снимаю с плеча этюдник: «Есть, да не про вашу честь!». Не ожидая первого удара, засадил этюдником промеж бровей первому, другой схватил меня за шкирку. И опять Валера нарисовался из темноты, как Сивка-бурка. Квадратная челюсть и морда уголовника наших гастролёров не остановили, и они понесли Валеру тройным боцманским загибом. Валера сгрёб их в кучу, а тут менты нагрянули. Повязали всех и в 16-е отделение милиции аккурат доставили. А там уже на свету руками развели:
-Валера, голубь ты наш ясный. Ну тебе-то с 4-мя судимостями на хрена в уличные разборки встревать?
-Да что Вы, гражданин начальник. Никакой драки и не было. Верно я говорю, пацаны? (Пацаны дружно кивнули). Иду я себе мимо, парнишку забижают. А у него талант. Сам лично видел. Ну я их повоспитывал маненько: соединял и разъединял. Соединял и разъединял.
И он красочно показал плавными движениями рук, как он соединял и разъединял. Расстались все полюбовно, хотя и не скоро, поскольку протоколы наспех не пишутся. Тем более, в отделении милиции.
Когда я рассказал об этом Георгию Николаевичу, который увидел меня со свежим фингалом, он молча расстегнул рубашку, и я увидел старый шрам, который проходил через весь живот, от левого бока до правого.
-Видишь? Когда захотел завязать, нужно при всех вот так чиркнуть остро заточенным пятаком и быть готовым чиркнуть того, кто на тебя в этот момент попрёт. Тогда отпустят. Тут ведь так: или они тебя, или ты их. Держись, парень! Не сдавайся.