Chapter 5.
Процедуры длились довольно долго, было время поразмышлять.
Станислава мучал вопрос: где же он всё таки находится? Ну ясно - не в Бангладеш, ясно - в психушке. Но что это за место? И почему бывшему майору всесведущего КГБ, который в годы своей службы бдел над всей страной неусыпным оком ничего о нём не известно?
Вариантов тут, впрочем, не так уж и много. Вот возможно предположить, что диспансер с издевательским названием "Берёзки" - строго засекреченное учреждение спецслужб, о котором даже майорам, даже не бывшим не положено знать. А если это так, то дела наши плачевны. Потому что спецслужбы, понимай, само государство - не станет бескорыстно возводить столь фешенебельный, как на Майами-бич, дурдом, создавать для душевнобольных преступников столь роскошные условия пребывания и тратить на их содержание столь бешеные суммы денег, которых, исходя из виденной здесь обстановки и наличия современной медицинской и иной аппаратуры, было вложено в "Берёзки" огромное количество.
Отсюда выплывает новый вопрос: в чём корысть государства и какую оно преследует цель? А цель есть, можно не сомневаться. Бесцельно любое правительство любой страны только бильярдные шары гоняет и голышом гоняется за доступными матронами.
Выводы напрашиваются неутешительные.
Если государство посредством спецслужб вбухивает в строгозасекреченную психлечебницу солидные капиталы, следовательно, добивается для себя каких-то дивидендов. Единственная для корыстных властей польза от сумасшедших сограждан это - проведение над оными психо- или физиологических опытов, тех же экспериментов с перспективой на некий искомый результат. И это неоспоримо: больше ни на что полоумные не годны.
В таком случае интересно знать: что станет с человеком в результате изощрённых медикаментозных изысканий над ним? Произойдёт превращение в то самое имбицильное, вечно испражняющееся растение?
Наверняка. Но натуральным психам по сути-то до лампочки, потому что они и без того деграданты, а он, Станислав Олегович, абсолютно здоров, он не может допустить по отношению к себе никаких экспериментов! Ни за что!..
Только как бороться, как противостоять всемогущему государственному аппарату? Вот в чём загвоздка.
Однако вырисовывался у Станислава и альтернативный вариант в той же связи. Так как он примыкал к кругу тех личностей, чьи умопостроения опираются исключительно на логику, тех, кто смакует логику подобно выдержанному, игристому вину, кто манипулирует, вращает логическими позициями как дорогой проституткой и допускает различные логические формации, то приемлил он и более обнадёживающий расклад сложившихся реалий, при котором можно допустить, что некий частник, вероятнее всего, иностранец, убеждённый филантроп и меценат, возможно, перенёсший психическую травму и благополучно восстановившийся здравием, эдакий счастливец, обязательно, сверхбогатый и, как все денежные мешки, слегка тронутый умом решил вдруг привнести свет западной - ну, или восточной - цивилизации в развитие нашей захудалой психиатрии и отгрохал этот диспансер, а нынче ещё и спонсирует его из своих бездонных фондов. Всё совершенно бескорыстно, не ища никакой выгоды, не ставя над людьми никаких экспериментов.
Но, откровенно говоря, подобная самоотверженность представляется больно уж несуразной в наши дни, да и вообще. Будучи вместе с тем человеком трезво оценивающим действительное положение вещей в стране и во всём мире, Станислав, пусть даже и допускал такой вариант, считал его практически не реальным.
За размышлениями протекли, казалось, бесконечные процедуры. На вопрос подопытного, откуда можно вызвать такси, расторопный дежурный эскулап, лукаво улыбаясь (как выяснилось чуть позднее - в предвестии беды), ответил, что Станислава Олеговича в его новый дом проводят, и познакомил с сестрой Марией.
Про дамочек её типажа говорят: эту цыпу хотелось бы слопать целиком или, хотя бы, покусать за отдельные местечки. Очень соблазнительная красотка, очень. По внешности и в целом по облику, ей бы представлять и прославлять нашу страну на международной арене, ну или, на худой конец, работать на какую-либо процветающую корпорацию, только не гробить свою красоту на службе в психушке.
Таково было первоначальное мнение экс-майора о представленной ему барышне.
Но едва она разверзла свой чувственный ротик и оттуда, как из канализационной трубы, полился просто жутко невыносимый голосок, сродни блеянию известного ведущего программы "В мире животных", правда, чуть женственней, так сразу у бывшего кагэбэшника бешено запульсировала нижняя челюсть - такой тик начался. С первых аккордов её карканья, он подумал, что эта клуша либо намеренно, имея неукоснительную цель уничтожить его бедную психику, издевается над ним, либо принимает его за присланного на излечение стопроцентного идиота, исцелить которого не взялись все остальные психушки. Но она продолжала вещать в той же манере, - страшно подумать: доходчиво, отделяя слово от слова одинаковыми двухсекундными паузами, объясняла ему, кто она собственно такая и зачем вообще нужна. И тогда Станислав безоговорочно уяснил сам для себя, что сия обаятельная девушка своим дьявольским голоском и демонической манерой общения опозорила бы нашу державу на мировой арене похлеще, чем кто-либо иной, и что её взашей, да ещё пинками под зад выперли бы по той же причине даже из задрипанного ЖЭКа, не говоря уже ни о какой корпорации; единственное что ей подходит в жизни - вести ту самую программу на пару с известным ведущим и просвещать юных натуралистов о повадках бурохвостых дятлов и дятлообразных бурозубок, лишь это её стезя, лишь эти сопливые индивиды воспримут её жуткий клёкот без нервных срывов, ибо сами не лучше.
После сверхизбыточного самопредставления, когда у Станислава уже засвербело в ушах, сестра Мария заручилась внушительным сопровождением тех же двоих санитаров и потащила заневоленного человека, изнывавшего страстным желанием разжиться бирушами, в его будущий дом.
Все вместе они чинно прошествовали вдоль по кичливому коридору до упора и сделали вынужденную остановку перед цельнометаллической дверью в торце. На двери наличествовал электронный замок с узким разъёмом под магнитную карточку и сигнальной лампочкой, на тот момент указывавшей красный свет. Один из буйволообразных стражей выудил из кармана магнитный ключ и провёл этим присоблением грядущего по разъёму охранного устройства. Замок звонко щёлкнул, лампочка загорелась дозволительным зелёным сигналом, а у Станислава Олеговича загорелось, взамен прежнему, новое, ещё более страстное, желание, готовое тут же перерасти в идею фикс, заиметь себе точно такую же, как у санитара, ключ-карту.
Дальше их встретил короткий и "глухой" коридор, значительно у́же предыдущего и без боковых дверей, - своеобразный проходной тоннель, оканчивавшийся аналогичной металлической заборкой, тоже запертой. Миновав и эту громоздкую, шлюзоподобную преграду, по прохождению которой санитар в обязательном порядке заблокировал её при помощи ключа будущего, путешественники во главе с щебетавшей нечто совсем несуразное медсестрой и Станиславом, морщившимся всем лицом словно от нападок запущенного отита, благополучно вышли в очередной коридор по длине равный первоначальному и тоже без окон. Но здесь не было хрустальных люсторок, да и весь интерьер выглядел гораздо скромней. А двери по бокам были, но с электрозамками. Жилой блок, несомненно.
По мере продвижения пустовавшее пространство, как не странно, пело одиночеством, и, что ещё более загадочно, материалистического экс-майора настойчиво кололо здесь мистическим deja vu.
В противоположном конце коридора, поблизости от массивной сдвоенной заборки, нашёлся лифт. Он сразу же не понравился Станиславу: за версту от него разило неким необъяснимым пока коварством. Вот и внутри лифта на удивление было всего три кнопки: первый, второй и третий этажи.
Поднялись на третий. Вроде бы всё то же самое, только ясно ведь было: это конечный уровень маршрута, остаётся сделать всего несколько шагов по безлюдной местности, и Станислав Рубиян угодит в цепкие клешни непознанной доселе неизбежности. И оттого взамен раздражению его одолела опустошённость: никуда не деться, ничего не предпринять, я пропал.
Новое жилище расположилось ровнёхонько посередине левой, если смотреть от лифта, стороны третьего этажа, дверь была настежь - ждала, что называется, с распростёртыми объятиями. На пороге Станислав влился в шкуру первопосаженного уголовника, замершего в дичайшей оторопи перед входом в тюремную камеру.
Поначалу он не мог определить, палата это или номер средней паршивости отеля, и склонился к первичной оценке: помещение. Помещение облагораживали приличные по цене и виду бежевые обои, и в общности оно было выполнено в светлых тонах. Мебель представляли: буковый журнальный столик, рядом колченогий табурет, напротив вполне культурная во всех отношениях койка и тумбочка подле неё. Вдобавок наблюдался встроенный в стену шкаф и внутренняя дверь в уборную.
А над дверью входной, поверху электронных часов, имела место быть камера видеонаблюдения. И за широким окном виднелась толстая железная решётка. Эти атрибуты откровенно разуверили бывшего гэбиста в варианте гостиничного номера. Пусть комфортная, пусть благоустроенная, но эта конура - не что иное, как самый настоящий каземат.
Параллельно осмотру, сестра Мария всё не унималась - популярно знакомила вынужденного поселенца с его острожными апартаментами. При демонстрации душевой кабинки в уборной Станислав Олегович, похолодев, ожидал,что обольстительная и ядоголосая матрона станет учить его, тупоголового болвана, как нужно пользоваться этим чудом современной инженерии. Когда же вошла другая сестричка, не менее обворожительная, держа в руках поднос с ароматной пищей, невольный жилец оттеплел, так как не кушал в тот день совсем.
Да не тут-то было! Оказалось: помимо снеди, на подносе имеется пластиковый стаканчик с жёлтой жидкостью, цветом напоминающей неразбавленную мочу больного гепатитом человека, и поганенького обличья две пилюли разных цветов. Всю эту гадость надлежит незамедлительно употребить, - так велел какой-то там доктор, так сказала окаянная сестра Мария. Невинно хлопая большущими ресничками, под прожигающим,недоверчивым взглядом постояльца, она охотно поведала ему, что жидкость - это, якобы, успокоительное, а таблетки - стандартный набор витаминов для всех пациентов.
Станислав усиленно не желал причислять себя к группе "всех пациентов", потому что он - не псих; и он дико боялся вследствии приёма навязываемой дряни действительно заделаться одним из них, из психов. Но застывшие у двери в тихом, угрожающем безмолвии церберные санитары в тот момент хором шевельнулись, напомнив о своём давлеющем присутствии и тем самым однозначно намекнув строптивцу, что ему всё же придётся исполнить " просьбу" сестры. Принудили. Опять принудили.
Загодя ощущая агонизирующие конвульсии, ощущая рвущиеся водопады слюны изо рта, соплей из носа и экскрементов из установленных природой мест, - словом, все те пакости присущие заурядным, растениеподобным пациентам дурдомов, Станислав писано искривился весь и принял таки проклятые декохты.
Пока ожидаемой реакции не последовало, он было набросился на еду (оторваться напоследок, перед коматозным состоянием), но - боже правый! - неугомонная девица тут же выдала ему "любезно предоставленную" одёжу и требовательно попросила обрядиться в обновку.
Выданное тряпьё смотрелось премерзко: полосатый, безразмерный, как презерватив, клифт; мешкообразные, уже с вытянутыми коленями портки; идиотские, плоскостопные тапочки, - и больше всего походило на робу американских умалишённых, в которой они целыми днями бесцельно, с отрешёнными рожами патологических маньяков, блуждают по ухоженным скверикам своих заатлантических психушек, в обязательном порядке вяло пожёвывая жевательную резинку. Да лучше уж вечно преть в изгрызанных тюремными клопами обносках, чем уподобиться американскому шизофренику!
Тем не менее Станислав напялил на себя эту хламиду. А куда, спрашивается, ему было деваться? У неизбежности и жизненные условия неотвратимы.
И только после его преображения, осточертевшая до слёз сестричка, пожелав ему приятного аппетита и отдыха, сообщно с остальными удалилась.
За ними глумливо каркнул замок. Накатило такое чувство, что дверь отрезала выход даже не из каземата, а вообще из тупикового, беспросветного и безысходного узилища, покинуть которое допустимо лишь вперед ногами.
Станислав принялся поглощать еду.