Chapter 3
Если же он переставал измышлять или предаваться разнообразным проклятиям, то его мысли неизменно обращались к одному и тому же моменту, в недалёком прошлом, полгода назад, определившему дальнейшую его участь. К суду. К суду, на заседании которого, признанный коллегией каких-то там докторов невменяемым, он лично не присутствовал. К суду, чьему справедливому вердикту, он всем сердцем и душой уповал. К горькому сожалению, суд уничтожил все его надежды.
Как заведённый, он сотни раз, будто бы мог обмануться, перечитывал приговор на своё имя, доставленный ему идиотским адвокатом в спецпалату СИЗО КГБ, из коего следовало, что он, Станислав Олегович Рубиян, сорока трёх лет, вдовец; имевший дочь десяти лет (ныне покойную); бывший майор КГБ РБ, разжалованный в звании и лишенный всех наград по бывшей службе, - направляется на принудительное лечение в республиканский психоневрологический диспансер до полного выздоровления, после чего - если оно, конечно, случится - суд заново рассмотрит его уголовное дело. Станислав не верил своим глазам: он-то до последней минуты полагался на оправдание. Ведь обвинение было надуманным, неслыханным, ложным, ужасным и того, что ему инкриминировали он в принципе не мог совершить! Однако суд не внемлил голосу разума.
Выдохшись от заезженного чтения, он полностью разуверился в правосудии, людях, в самом себе и предпринял неумелую попытку свести счёты со своей загубленной жизнью. Но эта оказия была в зародыше предотвращена тюремными надзирателями и привела всего лишь к заключению в смирительную рубашку несостоявшегося самоубийцу. Потом его долго кормили какими-то таблетками, ставили уколы, - и бывший майор КГБ постепенно растворялся как личность, с каждым днём всё глубже уходил в себя.
Время и сама жизнь утратили для него значение; Станислав тупо засыпал от бездейственности, тупо просыпался когда-никогда и очень скоро опять тупо засыпал. У него пропали все чувства, эмоции, изжижились мысли, и сам он планомерно разлагался заживо. Но внезапно это прекратилось. Вернулось мышление - возвращалась жизнь. Однако она уже была совершенно иной, эта его вторая жизнь. К душевной боли, неослабеваемой скорби, гнетущей печали и безунывной обиде в семейство пристроилась могучая злость. Злость востребовала мести, стала потихоньку нарастать, шириться в объёме и дожидаться часа расплаты.
Возвращение в жизнь, обязанное завершению определённого цикла обработки психотропными препаратами, предвещало собой скорую отправку в психбольницу. Принудительное лечение, назначенное судом, пугало Станислава во сто крат больше смертной казни. Да в общем-то смерти, как избавления от неустанных внутренних мучений, и в принципе смерти, поскольку по долгу былой службы не единожды пересекался с костлявой старухой, можно сказать, детей с ней в одной купели крестили, - он практически не боялся; подсознательный страх не в счёт. А вот принудительное лечение заведомо не может не внушать реального страха, даже панического ужаса полноценному человеку: оно ведь сулит нам, господа хорошие, нечто гораздо худшее, чем простое небытие.
В самом определении "принудительно" заключено великое множество других, одним лишь своим звучанием, ужасающих разум определений, таких, как: беспощадное угнетение, полнейшее отречение от мирских благ, рабская зависимость, циничное насилие, неимоверные физические страдания, безнравственные задачи, палаческие истязания, деспотизм, муки, боль, пытки...- всех не перечесть.
И на основе всего этого ассоциативно возникают перед глазами различные кошмарные видения, о которых лучше даже не думать. Но и избавиться от них нереально.
Вот одно такое: громадная, затхлая, смердящая тленом и разложением каменоломня в горных недрах, где на всё необъятное пространство горят всего лишь несколько слабых факелков, и в их убогом свете различимы фигуры согбенных в три попа, чахлых, измождённых и исхудалых до костей, избитых и чёрных от грязи, еле влачащих ноги и шатающихся от усталости и голоду недолюдей рабов, занятых абсолютно бесполезным делом - перетаскивают неподъёмные валуны на сто метров в одну сторону, а потом обратно, и так без конца, при этом на их засаженные, изрубцованные, скелетоподобные спины, оплешивевшие головы, тощие руки и ноги ежесекундно стелется хлёсткие удары плетей и палок, наносимые бездушными изуверами-надсмотрщиками. Примерно так принуждают к труду, обязательно непосильному труду.
Или вот ещё возникшая ассоциация: в сыром, заплесневелом каземате на багровых углях, пламенеющих в исполинской жаровне, лежат раскалённые до бела наборы клещей, кусачек, багров, пил, прочего пыточного инструментария, и здесь же неподалёку обретаются здоровущие экзекуторы в кожаных масках; а по центру, прикреплённый цепями к потолку за руки, висит нагой, сплошь окровавленный, весь в синяках, ссадинах, бесчисленных порезах человек, которому эти палачи медленно вытягивают заржавелыми пассатижами ногти и зубы, чем-то острым с шипами вгрызаются в плоть и, усердно подкручивая это приспособление, выворачивают наружу порванные жилы, отчего он неистово орёт, бьётся в конвульсиях, рыдает, молит о пощаде, - и слышит в ответ сатаничные смешки. Так принуждают сознаться в несовершённых злодеяниях.
Словом, сколько существует в нашем мире того, к чему возможно принудить, ровно столько же существует, один ужаснее другого, и методов принуждения, но суть их всегда неизменна - заставить, обязать, угнести, подневолить ... человека.
А в совокупности два слова "принудительное лечение" образуют вообще бредовое сочетание.
Положим, у имярек гражданина - хронический насморк, положим, ему на это глубоко плевать. Но вдруг появляется фанатичный эскулап, до зубов аммунированный заряженными шприцами, пипетками, горчичниками, банками, "упсой", который взял себе за труд во что бы то ни стало избавить этого гражданина от необременительного ему насморка, и насильно навязывает ему свои услуги. А тот не хочет, отбивается... Ну разве не бред? Нельзя лечить людей против их воли.
Да и что говорить, эти два слова совершенно несовместимы, как небо и земля. Но, коль уж наше многомудрое правительство, которому никакая принудиловка в любом случае не грозит, умудрилось их совместить, то всем остальным, рядовым гражданам, над коими такая угроза может замаячить в любой момент, остаётся лишь жить с этим и страшно бояться, улавливая при случайных встречах со словосочетанием "принудительное лечение" отчётливый смрад совдеповских времён и сталинских спец.психушек, где бесследно исчезал народ целыми эшелонами, и воспринимая от всего того веяние ветеренарщины и стерилизации применимо к хомосапиенсу, неких особо болезнетворных процедур, когда у тебя в теле систематически ковыряются и ковыряются, выискивая какую-то несуществующую в помине болячку и - вот ведь чудо! - находят, а как нашли, так давай её лечить. Только как именно лечить? Ну понятно - принудительно, но с тобой-то что́ потом станет, после этого насильного, да ещё бескомпетентного вторжения в твой организм?!
Да ничего путевого! И даже хуже, значительно хуже.
Сейчас ведь повсюду "американизм", время гласности, свобода слова, разгул прессы и т. д. То бишь у всех всё на виду и каждому более-менее известны методы лечения умалишённых: будь пациент хоть сто раз здоров, в итоге, после врачебного вмешательства, непременно станет полоумным. Вернее, помогут стать таким. Вот поэтому Станислав - человек, доподлинно знающий, что он полноценен, пусть бы и согласился на услуги психолога (после всего-то пережитого!), но не более того, - так панически боялся принудительного лечения. Кому ж хочется стать дебилом? Притом что прежде достижения этой регрессивной стадии придётся с лихвой хапнуть горя в каменоломнях и инквизиторском застенке.
Мог ли он надеяться, что врачи, ещё раз, только более обстоятельно, изучив его психическое здоровье, поставят верный диагноз, то есть установят его полную вменяемость?
Оч-чень уж вряд ли. Как человеку широких взглядов, Рубияну было отлично известно всё, что касается как сталинских психушек, так и современных дурдомов. Пусть времена изменились, но медикаментоза осталась прежней. Поступившего в отечественную дурку - плевать: болен он или мнимо более,- дабы особо не возиться, наскоро закалывают спецпрепаратами и таким образом превращают в нечто начисто лишённое интеллекта - во что-то недееспособное, в оно, в растение, обрекая подневольного пациента на бессмысленное, паразитическое существование. А там скоро и подохнет. Тут и воображение подоспело, как бы для достоверности явив портрет этого обколотого пациента - распухшего как мыльный пузырь, обросшего, лохматого как собака, с бездумной, как задница, харей, невменяемыми глазами и вечно раззявленной пастью, которому только и по силам, что принимать пищу через капельницу, ну по большим праздникам или, если медсёстры прикол ловят, тогда с ложечки, в результате чего по его бороде текут кисельной волной, опадая на пожёванную, изжелтелую сорочку, сгустки приподнесённого ему варева и бурая, тягучая слюна, сочащаяся из его пасти, и всё это смешивается в единую, крайне отвратную лаву, сродни блевотине, а само это человекоподобное существо, кое-как глотая серые с чёрными прожилками комки бурдообразного угощения, пялится по сторонам вылупленными аж до носа, бессмысленными зенками, что-то нечленораздельно мычит, иногда безумно хохочет и беспрерывно гадит под себя - от пережора и так вообще, от нечего делать. В целом, картина выходит катастрофическая, ни с чем не сравнимая. Пожалуй, увидели бы её бывшие узники концлагерей, несомненно сочли бы они, что ещё легко отделались во время своего пленения.