Я прочел Виктора Шкловского «Сентиментальное путешествие», почему и написались эти заметки.
Оно вышло в сборнике с его другими вещами в прекрасном издании 2002 года. Книга увеличенного формата с множеством фотографий-иллюстраций и портретом автора на обложке бордового цвета. Портрет давний, лицо молодое – глаза горят, смеются, но присутствует уже оголенный лоб мудреца.
Это он у Стерна взял название. Шкловский любил Стерна. Он говорил, что «воскресил» его в России, сумев прочитать и даже для одного «профессора-англиста», ранее скучный Стерн стал интересен, когда он Виктор Шкловский его «оживил», поняв строй, показав связь с Байроном.
«Сентиментальное путешествие» Шкловского не издавалось с 1929 года, это его мемуарная одиссея времен революций и гражданской войны.
Виктор Шкловский теоретик литературы и прозаик. Его теоретические «Тетива. О несходстве сходного», «О теории прозы», книга о сюжете «Энергия заблуждения» написаны как беллетристика, а беллетристика как теоретические работы. Он не изменял стилю, потому что не изменял мироощущению.
Литература – явление жизни, как и космонавтика, или как производство сырков, как производство металла, как расщепление атома. Как поглощение пищи или как выделение слюны.
Как любовь.
Литература пишет о человеке, который занимается всем этим и другими вещами. Пиша о производстве – пишут о человеке. Если только производство, а человек прилагается ходульным механизмом, литературы нет.
Пиша о литературе – пишут о человеке. Поэтому беллетристика и теория литературы у Шкловского написаны одним стилем.
Шкловский – теоретик футуризма. Теорию своей литературы оставили символизм и футуризм. Акмеизм остался без теории.
Шкловский написал, что Гумилев для него человек чужой, и он не любил его школу. … «Убивать его было не нужно. Никому».
Это не значит, что теория акмеизма осуществилась бы, останься жить Гумилев.
Мировоззрение разной направленности дало теории футуризма и символизма как литературные. Хотя символизм более чем футуризм обоснован как мировоззрение, а потом уже как теория литературы. Но это только внешнее впечатление.
Акмеизм не сформулировал мировоззрения, но имел результат. И. Бродский назвал четырех гениальных поэтов 20-го века: А. Ахматова, М. Цветаева, Б. Пастернак, О. Мандельштам. Двое из акмеистов, один футурист, символистов не назвал, даже Блока.
«Гумилев организовывал стихотворцев. Он делал из плохих поэтов неплохих. У него был пафос мастерства и уверенность в себе мастера».
Был голод, но люди писали стихи и писали теорию литературы. «Помню, как он рассказывал мне про пролетарских поэтов, в студии которых читал:
«Я уважаю их, они пишут стихи, едят картофель и берут соль за столом, стесняясь, как мы сахар».
«Убивать его было не нужно».
Странно течение судьбы. Шкловский был заговорщиком. Он был членом эсеровской партии. Из футуристов он один не принимал большевиков. Он был специалистом по автомобилям и взрывам, активно участвовал в антибольшевистском заговоре. Убегал от преследования, однажды по льду Финского залива за границу. Жизнь висела на волоске, даже когда он бросил заниматься политикой, а только литературой. Его спасли от ареста Горький, Свердлов, сотрудник ЧК Елена Стасова и то, что называют судьбой.
Футуризм шел от материи, символизм от идеи.
Грубо: футуризм от Аристотеля, символизм от Платона.
Футуризм экстравертен, символизм интравертен.
Символизм считает, что вечность стоит у него за спиной и дышит затылок. Футуризм, продираясь сквозь заросли материи, штурмуя крепости слов, находится в погоне за вечностью, и, настигнув, хватает за косы, сжав крепкой рукой гибкий стан. Трудно сказать, когда она говорит охотней, на ухо, тихо подойдя к слушающему или в разгоряченное погоней лицо неведающего захватчика. Футуризм не ведал Вечности. Он заменял ее плотностью вещей. Он слово принимал за вещь. Но Дева, приняв забаву, обрядилась в цветастые одежды, и позволила себя схватить. Ее пленил наив охотника, и снизошла она.
Опасность символизма – не услышать. Опасность футуризма – не поймать.
Опасно слишком оберегать слух. Когда ватные пробки приятней шума жизни, глухота неизбежна.
Футуризм – возлюбленный, символизм – дитя.
Здесь такая метаморфоза – дитя появилось раньше возлюбленного.
Есть предание о Ману, оно же о первом появлении женщины.
Когда женщина была создана, она пришла к Ману и «объявила себя его дочерью». Потом дочь становится женой, поскольку он с ней «сочетался и породил отпрыск Ману».
Анна Ахматова пишет, что у всех предшественников Пушкина, писавших о Дон Жуане «Командор гибнет, защищая честь своей дочери, Доны Анны, Пушкин сделал Дону Анну не дочерью, а женой Командора».
Блаватская, о Ману в Теософском словаре написала – «великий индийский законодатель. …имя происходит от санскритского корня ман, «мыслить»; на самом деле человеческий род».
Получается, что Ману – персонификация психо-человечества. Это очень соотносится с учением Юнга об архетипах.
Но у Командора и Доны Анны не было детей. Разве что Дон-Жуан новый Ману – архетип нового человечества? Ведь не зря так заразителен образ.
Однако, футурист Велимир Хлебников, разрабатывал материю слова и прекрасно слышал. Слушал в оба уха, и, не уставая, шел по тернистому лесу. Другое дело, что мы с вами его не очень услышали. Для Хлебникова литература была мировоззрением и жизнью. Алгеброй и геометрией, движением стихий и движением революций. Он исходил из единого, и время было послушно ему. Оно не стояло слепой стеной. Оно было податливо, потому что Хлебников ведал время как формальность, как прихоть сознания, завесу с причудливым и подвижным цифровым рисунком, которую принято считать неприступной. Он заглянул за завесу. Поэтому в 1912 году Хлебников предсказал революцию 1917 года, и много что еще предсказал, например смерть Есенина. Но его доски судьбы не могут расшифровать.
Символист и мистик Андрей Белый мастерил слова, не доверяя слуху. Он нравился Шкловскому формальной стороной мастерства. Гениальностью составления слов:
«Метод Андрея Белого – очень сильный, непонятный для него самого.
Начал писать, Андрей Белый, я думаю, шутя.
Шуткой была «Симфония».
Слова были поставлены рядом со словами, но не по-обычному художник увидел их. Отпала шутка, возник метод.
Наконец, он нашел даже имя для мотивировки.
Имя это – антропософия».
Это из «ZOO. ПИСЬМА НЕ О ЛЮБВИ, или ТРЕТЬЯ ЭЛОИЗА». Вещь написана Шкловским в 1923 году по поводу любви к Эльзе Триоле. Она была родной сестрой Лили Брик – поводом любви Маяковского.
Эльза Триоле стала известной французской писательницей и женой Луи Арагона. (Я обернулся и посмотрел на том Арагона. Он стоит у меня вместе с другими французами на четвертой полке снизу. Том плотный и тяжелый в твердом бордовом переплете.) Шеститомник Эльзы Триоле можно встретить в букинистических магазинах, он почти бордового цвета, разве чуть посветлее.
Лиля Брик покончила жизнь самоубийством в возрасте, который не хотела знать преклонным, велев развеять свой прах под Звенигородом.
Виктор Шкловский, пройдя сквозь бури века, немного не дожил до века. Он умер на девяносто втором году жизни в Центральной клинической больнице 5 декабря 1984 года.
Владимир Маяковский ушел в 37, как и Пушкин (можно бы сказать – выстрелом в бессмертие, но это слишком красиво), можно сказать – выстрелом в разочарование. Он разочаровался в формальной стороне жизни.
Андрей Белый предсказал свою смерть за 27 лет. В 1907 году в Коктебеле он написал:
Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел;
Думой века измерил,
А жизни прожить не сумел.
Способ вычисления сроков Хлебникову был наверняка нашептан.
Поэтому вера и знание мало чем отличаются. Тем только, что мы привыкли их сталкивать, предпочитая формальный метод в восприятии, а не в запечатлении.
Хлебников умер, когда ему было 37. Та же цифра: Пушкин, Маяковский, Хлебников, кто еще? Помню еще Томаса Вулфа. Может быть это цифра законодателей? Ману духа. Цифра противостояния законодателей духа с законодателем материи. Как их отличить? Командоров от Дон-Жуанов?
Может быть, 37 – число поражения? Блестящего поражения? Об этом блестящем сказал У.Фолкнер, когда, отвечая на вопрос, назвал пятерку лучших американских писателей 20 века.
Первым среди лучших он назвал Томаса Вулфа, сказав, что Вулф потерпел самое блестящее поражение, потому что пытался на кончике пера уместить мироздание. Томас Вулф умер от менингита летом 1938 года.
Маяковский – родитель новой метафоры, соединитель разъединенного, немыслимого к соединению. Демонстратор нового поэтического детерминизма. Кто бы мог до него подумать, что флагами можно оклеить небо. Древним футуристам было известно, что небо – твердь, но никто не думал пробовать чем-то ее заклеить, даже знаменами. Оказалось можно, и материей затянули небо. Метафора буквально отразила реальность.
Хлебников – открыватель звука. Он совершил проникновение в атом слова, за плотность буквы, в разряженную атмосферу предсловья, предвременья, в мистическую ткань зачатия.
Думается не метод составления слов дала А.Белому антропософия, а метод запечатления потока сознания. Д. Джойс пришел после Белого. Поток сознания двигался с Востока на Запад. И Запад сумел выгодно подать материал. Набоков потом сказал, что Джойс лучший писатель 20 века, а «Петербург» А.Белого назвал вторым романом, после «Улисса» Джойса.
Шкловский сказал:
«В основе своей формальный метод прост. Возвращение к мастерству. Самое замечательное в нем то, что он не отрицает идейного содержания искусства, но считает так называемое содержание одним из явлений формы».
Это он сказал в «Сентиментальном путешествии».
В книге «Розанов» он написал:
«Но я попробую доказать, что душа литературного произведения есть не что иное, как его строй, его форма. Или, употребляя мою формулу: «Содержание (душа сюда же) литературного произведения равно сумме его стилистических приемов».
Нужны буквы, слова и звуки, тогда душа является обряженная и звучащая. До того пока слова не составлены, она не душа еще, она предвкушение души. Концерт без звуков.
Смотря на поэзию Елены Евгеньевой, вижу, что все ее созвучия, или говоря словами Игоря Варламова «упражнения со звукорядом» не прием стиля, не игра со звуками, не формальное обыгрывание звучащих красот. Это способ вмещения смысла, конструкция души.
Мы слушаем музыку и находим ее приятной потому, что улавливаем в ней душу, смысл, а не потому, что она помогает процессу пищеварения. Не потому, что принимаем ее за мягкую перчатку, ласкающую ушные раковины.
Кто-то раскладывает музыку на рациональный смысл и рассказывает литературно, о чем она и зачем, а кому-то достаточно впечатления от сочетания звуков.
Елена Евгеньева делает смысл звуками слов. Его можно обнажить и сделать рационально зримым, а можно довольствоваться прелестью звучания.
От рационального обнаружения смысла можно получить удовлетворение, показать пальцем и сказать, что вот он здесь смысл. Но поэзия от этого не улучшится.
А можно принимать смысл за мягкую перчатку и, не обнаружив его, сказать, что смысла нет, а только звуковые бессмыслицы.
Если плод приятен на вкус, можно вкушать его только ради этого, и не обязательно думать, что вот сейчас я насыщаюсь, получаю такое-то количество калорий, витамина С или Е, кислоты, сахара, солей, и только ради этого пополнения вкушение имеет смысл.
А если не нравится вкус плода, то можно его не есть. Можно скушать что-нибудь другое.
Смыслом мы называем нашу возможность, разобраться в видениях происходящего. А видим мы, то, что позволяем себе увидеть.
Можно идти от формы и говорить как Виктор Шкловский, что все в произведении форма. Можно идти от содержания и говорить, что все в произведении содержание.
Можно быть футуристом или символистом, но символист Андрей Белый использовал формальный метод и очень работал над формой.
Можно сказать, что дух – это материя, только очень тонкого свойства. А можно сказать, что материя – это плотное свойство духа. «Плоть - поверхность вселенского духа» по Е.Евгеньевой.
Если произведение вылилось в форму, и мы чувствуем его «запах» то, значит, есть впечатление от гармонии, и смысл имеется, поверьте мне.
Смысл без плоти не существует. Потребность в смысле возникла при стремлении духа уплотниться. Потребность в поиске смысла возникла, при стремлении материи возвысится.
А если хочется совсем плотного, то можно съесть мясо с кровью и не трогать душистое яблоко.
Хомяков сказал, что истину мы ощущаем поэтическим чувством.
Начало мифа о Ману и Рыбе очень сходно со «Сказкой о рыбаке и рыбке». Но его лучше рассказать весь.
Ману рыбачил и поймал рыбу. Рыба умоляла ее отпустить, обещав за это награду, сказав, что спасет его от гибели. Следуя совету рыбы, Ману построил корабль и сделал это вовремя, потому что начался всемирный потоп. Ману привязал корабль к рогам рыбы, рыба поплыла на Север и привела корабль к горе. Когда воды схлынули, Ману принес богам жертву. Из жертвы поднялась девушка, она объявила себя дочерью Ману, но потом стала его женой. А дети их стали началом нынешнего человечества.
Если статья понравилась ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь на канал.