Здорово, Серый. Как дела, как сам? У меня всё чики-пуки. Сгонял с Артемоном на нашу малую родину, в Самару. Помнишь, как мы в 2002 здесь гудели? Помнишь, какие дела заворачивали в десантуре? Зря ты, Серый, с нами не поехал. Мы бы с тобой такое устроили.
А то знаешь этого Артемона, ещё тот автофилька. Он за последние 10 лет совсем наебнулся. Да ещё взял с собой какого-то татарина по имяни Казим. Уёба ещё тот, что сказать – татарин, а они, сам знаешь, хуже евреев.
Ладно, что о плохом? Что пургена разгонять?
Приехали вечером первого, что бы второго августа, как и полагается, чтобы всё по-людски было. Что бы погудели, как надо, за нашу, за родную 73612!
Ну что рассказать про Самару? Сам всё знаешь. Заехали в город, стемнело, как в жопе Жинуарии. Ха-ха.
Я только выпил, сразу этому пидриле Казиму всё высказал. А он ничего, хихикал только кисло. Оказывается с ихнего, татарского, Казаим – это терпила.
Потом по набережной погуляли. Терпила тоже поднабрался (татарва совершенно бухать не умеет), полез ко всем обниматься. Чуть было не опиздюлился от меня. Но я добрый, ты же знаешь, Серый. Ни одного духа толково не покалечил.
Ночевали у знакомой татарина. Зашуганная тёлка оказалась. Приссала, закрылась в своей комнате и носа не высовывала, даже в сортир ни разу не сходила. Я пару раз в её дверь ёбнул, да ломиться не стал. Всё –таки приличие нужно соблюдать. Она же нас, так сказать, приютила.
Утром сразу кирнули. Дура эта из комнаты так и не вылезла. Казим ничего оказался – с нами выпил. Он же тоже десантник, хоть и татарин.
Решили пойти в город, погулять, вспомнить наши дела. Вообще город заебок. Сто лет здесь не был, особенно по трезвянке. Дома такие старинные, хуё-моё, церквухи. Татарин всё молился. Я ему говорю, что ты чурка нерусская молишься нашим храмам? А он: это не ваши храмы вовсе. Так и сказал, представляешь, ёпта?! Если бы не моя доброта точно бы опиздюлился. Но ты же знаешь, я добрый.
Пошли кирнуть в подворотенку. Сели, а там всё зашибись, беседочка, все дела. Только сели, этот татарский ебанат достаёт статуэтку башки с тремя ебалами и начинает молиться. Артемон даже прихуел. Ладно, забили мы на Казима, сидим, пьём культурно. Подходит старуха, жёлтая, как партянки, и начинает попёздывать, дескать, это территория дома музея великого русского писателя Алексея Танстого, и не пошли бы мы, любезные, на хуй. Я хуй знает, кто такой Танстой, может и великий, но чем мы ему помешаем? Сидим культурно, никого не трогаем. Старая мандула рассвирепела, побежала вызывать милицию. Пришлось нам сваливать оттуда.
Погуляли хорошо. Зря ты, Серый, с нами не поехал. Ой как зря.
Потом татарин привёл нас на главную площадь, сказал, что самая большая в Европе. Спиздел, небось. У нас Осельках привокзалка, наверное, больше.
На площади стоит памятник мужику в пальто. Ничего такое пальто, знатное. Мужика не знаю, на путина не похож. Казим, видно, совсем нажрался. Стал прыгать вокруг памятника, фоткать и кричать «мальчик-колокольчик». Артмеон ебанько, ему ещё поддакивал.
Потом мы пошли хавло искать. Бухла оказалось много, а хавла мало. Нашли мясной кабак. Отменно похавали. Сожрал кусок говядины, которая захавала овцу, которая захавала курицу. Три в одном, ёпта, как нескафе.
Пока сидели, на улице наши на машинах с флагами катались, сигналили. Я тоже заорал. Татарин сидел и мрачно пялился в окно. Сказал, его много кира в депрессуху вгоняет. Артемон так вообще защемил. Ели его из тарелки достал.
Ничего, нормально, к вечеру оклемались и тот и другой. Артемон даже к тёлке одной приставать начал. Говорит, женщина, давайте я вам помогу мешок дотащить, а то у вас жопа плохо виляет. Или это я сказал? Не помню.
Вообще, тёлки в Самаре, ни как у нас в Сибири, конечно. Но тоже есть отдельные самочки, есть ебабельные. Зря ты, Серый, с нами не поехал.
Такие вот там по улице гуляют.
Или вот такие на пляже валяются, тебя поджидают, Серый. А мне то, сам знаешь, когда выпью, до баб да фени. Я прямо, как святой евнух. Это татарин так заявил. Звучит не оскорбительно.
Хотя есть и такие, что вот на этой фотке:
Обычно одна троих фотографирует, а здесь наоборот.
Я правда, с одной всё-таки начал что-то мутить (так, чисто, по приколу), да вот Любка позвонила. И я стою на набережной, этот закат. Любкин голос. Что-то такая меня романтика, ёпта, разобрала, что, не поверишь, плакать захотелось.
И Казиму Самара понравилась. Сказал, остался бы здесь жить, если бы работа была. И Артемон согласился. В общем, зря ты, Серый, с нами не поехал.