Иногда какая-то сущая мелочь, вроде травмированной лапки, сталкивает меня с моей инаковостью. С тем, что я завидую нормальным.
В моём детстве с какого-то момента меня не лечили. Ну, не так, чтобы совсем. Просто до последнего. Пока можно было не обращать внимания. Мама была той самой мамой на нуле, едва выгребающей насущное. Болезни детей были, видимо, большим грузом, чем тот, который она могла вынести. Так бывает, ага.
Каждая моя болезнь, каждый разболевшийся зуб, каждое недомогание выливались в обвинения со стороны мамы. И так проблем много, а тут ещё это. Отвлекаю, заставляю носиться с собой. И деньги, да.
У мамы, сколько я её помню, всегда был какой-то зажим про деньги. Ей будто было физически больно потратить каждый нелишний рубль. И это никогда не зависело от достатка в семье. Даже в весьма неплохие времена, когда на фоне многих семей из голодных девяностых мы были реально богатыми, мама не могла разрешить себе тратить деньги. Настолько, что мне было проще украсть у неё нужную мне сумму на ручку взамен той, в которой закончилась паста, чем попросить. Впрочем, это отдельная история.
Маме тяжело, видимо, давалась сама мысль о неизбежности трат на лекарства. Поэтому она тянула до последнего, из-за чего в конечном итоге траты лишь увеличивались. Всё это традиционно высказывалось. Эмоционально. Экспрессивно. Болеть было стыдно. В какой-то момент я поняла, что лучше терпеть. До последнего. Пока уже не сможешь не терпеть, пока не придёт уже то состояние, когда буде не до обвинений.
Впрочем, история не про деньги, а про ресурс, которого у мамы не было. Я даже прекрасно понимаю, почему не было, но это тоже другая история.
Болезнь ребёнка способна выбить из колеи даже родителя, который в норме. Мама не была в норме. А я болела часто. Особенно часто подхватывала всяческие ОРВИ.
Когда мне было уже лет десять-двенадцать, у мамы видимо, было самое дно в плане сил. Родители развелись. А созависимость осталась. До последнего мама не могла смириться и пыталась вернуть. Мне часто ставилось в укор, что другие (нормальные и хорошие) дети прыгают с крыш, чтобы уберечь родителей от развода, а я эгоистка. Наверное, она не осознавала до конца. А может, как раз, наоборот.
Примерно тогда лечить она перестала совсем. Если я громко кашляла в ночи и мешала спать, мама просто придавливала меня сверху подушкой и предлагала потерпеть. На внутренней стороне правой руки у меня шрам. Все думают, что от кошки. Некоторые шутят про суицидальные настроения. Но это от мамы. На память об одной из ночей, когда из-за меня было не уснуть.
И вот, казалось бы, я выросла, стала умная, самостоятельная. Я теперь взрослая, всё понимаю и могу объяснить. Но я до сих пор не умею лечиться. Вообще. Совсем. Никак.
Всякий раз, когда я умудряюсь заболеть, а умудряюсь я часто, первое, с чем я сталкиваюсь, это стыд. И ощущение, что я сама себе помеха.
Я не умею разрешать себе походы в платные клиники или покупку таблеток, чуть дороже парацетамола. Я не умею ходить даже в районную поликлинику. Я не могу себя заставить.
В бытность офисным планктоном я ни разу не уходила на больничный. Потому что мне физически больно от одной мысли, что я всех подведу. Переход на фриланс лишь усугубил это всё.
В моей взрослой жизни было несколько эпизодов, когда я загибаясь от боли в случае, когда пора было уже на операционный стол, продолжала изображать, что всё в порядке, пока кто-то не брал меня за руку и не вёл к врачу или не вызывал скорую. И то, я могла всячески отговаривать.
Пожалуй, только в беременности я относительно легко разрешала себе лечиться. И то, это было лишь в случае, если опасность грозит ребёнку. И да, при всём понимании всего первой моей реакцией на болезни моих детей является раздражение.
Всякий раз, когда мне кто-то предлагает по какому-то поводу просто пойти к врачу, во мне всё кипит от того, насколько это не просто. И это не объяснить.
Ирония судьбы в том, что это лечится.