Предыдущая глава
- Жолкевский уже мертвец! О нем даже говорить скучно. - Сапега глотнул старого анжуйского и, не закусывая, стал посасывать трубку.
- Но от этого положение дел не становится, к сожалению, лучше! - Друджи Сосновский стоял перед канцлером, пряча за спиной потеющие руки.
- По крайней мере, прекратятся бессмысленные жертвы. Надеюсь у пана Якуба скоро поубавится работы. - Сапега посмотрел в сторону палача, который сидел на рулоне войлока и, как обычно, с ленцой жевал соломинку.
- Поглядим. - хрипло ответил Мцена, сплевывая прямо под ноги Сосновскому.
- Работа над галереей идет полным ходом. - Сапега сделал еще глоток, - Когда до крепости останется не более ста шагов, сделаем одну хитрость. Пустим ее сразу в две стороны: к Авраамиевсим и Копытецким воротам.
- Вы так надеетесь обмануть тех, кто сидит в слухах? - Сосновский переместил вес тела на другую ногу.
- Да. Они будут слышать приближение галереи, но не будут понимать толком, к каким воротам мы продвигаемся. Когда же спохватятся, то будет уже поздно. - канцлер подлил себе еще анжуйского.
- Хм. А если пойдут навстречу сразу к обеим ходам? - разведчик сухо кашлянул в кулак.
- Тогда, пан Сосновский мы точно уже будем знать, что в нашем лагере есть лазутчик, который передает сведения неприятелю. Не правда ли, Мцена?
Палач решил промолчать. Но свой вопрос задал опять Сосновский:
- Разве это как-то разрешит ситуацию? Лазутчика не мешало бы изловить намного раньше.
- Правильно, пан Сосновский. Вы совершенно правы, черт бы вас подрал! - Сапега хоть и не повысил голоса, но чувствовалось, как изменилась температура интонации. - Но у нас по-прежнему гибнут загадочным образом боевые лошади, мы по-прежнему терпим поражения, несмотря на то, что неприятель порядком истощен, а еще и получаем предателей. Я никогда не был сторонником гетмана Жолкевского, вы это знаете, но сегодняшнее происшествие с запорожцами даже меня заставило глубоко взволноваться. Что вы на это скажете? - Сапега опять посмотрел на Мцену, но поняв, что от того ничего не добьешься, махнул рукой и перевел взгляд на Сосновского.
- По моим сведениям, - Сосновский снова кашлянул в кулак, - накануне вечером лагерь запорожских казаков посетил некий сказитель...
- Что-о? - канцлер поднялся со своего стула, - Сказитель, бибис курва. По лагерю шляются какие-то сказители, а потом проваливаются хорошо спланированные операции! Где разведка! Где охрана! Словно все перепились какого-то зелья! Если, черт возьми, вы знаете о сказителе, то почему он еще не пойман и не отдан в руки Легкого Ворона?!
- Виноват, пан канцлер, искали, но он как сквозь землю провалился.
- Мы все хорошо вляпались. - наконец произнес Мцена. - С этим народом нельзя воевать нашими методами.
- Вы еще мне про сказки о белом волке расскажите! От вас уж я никак не ожидал, пан Мцена! - Сапега тяжело опустился на стул и сделал хороший глоток анжуйского.
- Как хотите. - Ответил палач и отвернулся.
- Хочу. Валяйте, Мцена!
- Чем больше я изучаю людей, - Мцена нехорошо ухмыльнулся, - тем больше понимаю, что Ьог нам дал совсем немного знаний.
- Изучаете людей! - Сосновский вскинул брови.
- Да, Сосновский. Я их потрошу, истязаю, лечу, а все для того, чтобы разгадать загадку, которую придумал создатель. Вот смотрите, белый волк — что это? Это наши страхи, посеянные кем-то. Не удивляйтесь, если однажды какая-нибудь русская старуха чего-то нашепчет в небо — и целое войско увязнет где-нибудь в дорогобужских болотах. Здесь все именно так и происходит. Можете считать меня идиотом. У них с оружием в руках мы видим зрелых мужчин, но при этом воюют все от мала до велика. Воюют дети и старцы, бабы и мужики, колдуны и священники. Воюют каждый на своем месте: одни не выходя из дома, другие не покидая своих мрачных лесов. Воюют на земле и под землей, на воде и под водой, за каждым стволом дерева и под каждым камнем. Вы думаете, что сможете их победить? Я допускаю, что Смоленск рано или поздно падет. Но светла ли будет наша победа?
- За такие речи, Мцена, вас самого нужно отправить к хорошему палачу! - Сапега плотно сжал губы в белую линию.
- Умолкаю. Дозвольте идти, пан канцлер?
- Как прикажете понимать? - канцлер снова поднялся со своего места.
- Я добросовестно исполняю свою работу. Так добросовестно, что вопросов нахожу намного больше, чем ответов. Несколько дней назад я крепко наказал королевских рейтар. После такого наказания в европейских землях содрогнулись бы свои и чужие, но дисциплина бы непременно восстановилась. А здесь я ощущаю бесполезность своих трудов. Я и дальше буду демонстрировать рвение. Вы можете во мне не сомневаться.
- Я никак не пойму: к чему вы клоните? - Сапега вытер рукавом выступивший на лбу пот.
- Подумайте о методах, пан Сапега. Раскусить этот орех, используя лишь старые приемы, невозможно.
- Идите. - Тихо сказал канцлер пересохшим ртом. - Идите и вы, ко всем чертям, пан Сосновский. И поймайте мне этого сказителя.
...Не намахалися наши могутные плечи,
Не уходилися наши добрые кони,
Не притупилися мечи наши булатные!
И говорит Алеша Попович-млад:
«Подавай нам силу нездешнюю
Мы и с той силою, витязи, справимся!»
Как промолвил он слово неразумное,
Так и явились двое воителей,
И крикнули они громким голосом:
« А давайте с нами, витязи, бой держать,
Не глядите, что нас двое, а вас семеро!»
Тяжелый осенний туман стелился по-над Днепром, пряча в своей сырой бороде очертания берегов и увалов, изгибы подступающих к воде оврагов и стариц. Северо-западный ветер легко сбивал последние листья с деревьев, не сгибая при этом веток. Звезды висели низко, пытаясь заглянуть в поблескивающую воду, как в зеркало. Из глубины леса протяжно и одиноко ухал филин.
Он не чувствовал холода, хотя брел по колено в прихваченной морозцем грязи. Медленно. А нужно быстрее. За спиной дышит враг. Дыхание его прерывистое и зловонное. Как убежать, если все тело отказывается повиноваться. Хоть кричи, но и на крик сил уже взять негде. Скоро крутой обрыв. Быстрее бы. Да тот самый, под которым он много лет назад ловил щук, а потом, задрав бесстыжие глаза смотрел под девичий подол. Только вспомнил этот подол, как откуда-то появились силы. Подбежал к обрыву и оттолкнулся, но не полетел в воду, а взмыл над землей. Господи, так ведь я летаю. Еще не разучился. А ну-ка догони теперь! Но преследователь похоже и сам был не прочь полетать. Крылья, огромные, как сама ночь, хлопают где-то позади. Повернуться страшно. Он уже видел лицо преследователя - словно вытесанное из камня, иссеченное шрамами, из-за правого плеча торчит рукоять цвайхандера.
Он потянулся к поясу, но не обнаружил своего клинка. Где он? А туман плотен настолько, что не видно собственных рук. Греби, хлопче, греби сильнее. Шум крыльев преследователя резко утонул во мраке. Он подлетел к большому дубу и опустился на самую высокую ветку, чтобы иметь возможность смотреть далеко по сторонам.
Вынул из тумана собственную руку и чуть не закричал. Это была не его рука, а мохнатая волчья лапа со стальными лезвиями длинных когтей. Изогнутые когти сверкали перед глазами, то медленно сжимаясь, то разжимаясь.
Недалеко от Покровской горы заржал белый конь. Он не видел животное, но точно знал, что он белый и что конь, и не просто, а пятилетний жеребец. Неведомая сила заставила оттолкнуться от ветки и полететь на голос коня. Он тоже белый, как и я. Как иней. Как туман.
Пред взором открылась изба с черной отдушиной и полуоблезлой крышей, потом небольшой участок земли, огороженный жердями. Толкнул грудью прямо в жердь, та без звука развалилась на две части. Обогнул избу, ища глазами белого коня. Вот он. Каков красавец! Затем резкий удар лапой по пульсирующему горлу. Кусок вырванной плоти в сжатых когтях — ни брызнувшей крови, ни тепла еще живого мяса. Отбросил в сторону. Взметнулся на самый конек крыши. И вот он. Летит, хлопая огромными, как сама ночь, крылами. Принять бой здесь или снова попытаться убежать? Такого в бою не одолеть. Значит бежать. Неожиданно из чащи леса раздался протяжный волчий вой. Его преследователь затормозил крыльями прямо в воздухе и развернулся на звук. На мгновенье завис на месте, а потом резко рванул в сторону леса.
Быстрее за ним. Это кричала она - его жена, его плоть, его душа. Когда-то он сам научил ее этому. Но палач не знает, что воет не волк, а увидев ее никогда не простит ей и мне ее красоты...
А этот еще откуда здесь?
На пути выросло лицо, напрочь поросшее лохматыми бровями. Рот раскрылся и запел не то быль, не то сказ; гусли серебрились струнами в корявых, как у хищника, пальцах.
...Он первое ученье — ей руку отсек,
Сам приговаривает:
«Эта мне рука ненадобна,
Трепала она Змея Горынчища!»
А второе ученье — ноги ей отсек:
«А и эта де нога мне не надобна,
Оплеталося со Змеем Горынчищем!»
А третье ученье — губы ей обрезал и с носом прочь:
«А и эти губы ненадобны мне,
Целовали они Змея Горынчища!»
Четвертоей ученье — голову ей отсек и с языком прочь:
«А и эта голова ненадобна мне
И этот язык ненадобен,
Знал он дела еретические!»
...А и здравствовать тебе долго, гой еси, добрый молодец.
И потом смех из перекошенного рта, прямо из повыбитых передних зубов.
...Сказывали мне калики перехожие, чтобы любил я бедный люд, сторонился богатого, не брезговал обездоленными, а вот с нищими попрошайками суров был. Вот смотри говорили они мне, показывая на одном нищем ужасающие раны. Сегодня ты дашь ему денег или купишь целебную мазь, вылечишь зловонную язву, а на завтра, стоит тебе уйти своей дорогой, он снова расковыряет свою плоть, вернет ей зловоние и ужасный вид. Он возненавидит тебя за то, что ты попытался вернуть ему изначальный вид. Тот самый — по образу и подобию. Бог не замышлял калек. Но ты вновь и вновь идешь к ним. Зачем? Ты — крона, которая растет к небу, но без корней, которые тянутся во тьму, к самому аду, тебя бы не было. Ты приходишь и помогаешь, говоря тем самым, что ты над ними, ты у - солнца, а они - в земле. Но ты и они — едины. Если об этом не думать, то произрастает гордыня. Помощь не должна быть ради помощи. Цель — дать новую жизнь, освободить от мучений иногда посредством самих мучений. Но тот, кому ты оказываешь помощь должен чувствовать тебя равным с собой. Если поднимаешь руку для наказания — ударь, но при этом продолжай любить.
Лицо поросшее бровями, незнакомое, но и не чужое. И голос незнакомый, но и близкий одновременно. Дед Ульян, ты?..
...Как пришла пора полуночная,
Собиралися к нему все гады змеиные,
А потом пришел большой змей -
Он жжет и палит пламенем огненным;
А Поток — Михайло Иванович
На то-то не робок был,
Вынимал саблю острую,
Убивает змея лютого,
Иссекает ему голову,
И тою головою змеиною
Учал тело Авдотьи мазати;
В те поры она еретица
Из мертвых пробуждалося.
...Оладша, иди ко мне. - Услышал он голос Дарьи.
Осторожно целует, словно боится поранить своими губами ее кожу, которая, кажется, освещена изнутри немыслимым огнем — плечи, каждый бугорок спины, небольшой шрам на правой лопатке. Еще ниже... И вот уже близок час блаженной выси. Сладкий комок подкатил к горлу. Но...
Протяжный звук трубы вспорол синеющий, утренний воздух. Ему откликнулись ржанием сразу несколько запорожских лошадей. Загремели, залязгали доспехи проснувшихся людей, затрещали огоньки первых костров, важно и глуховато звякнули походные котлы.
Он лежал под походной телегой. Страшно не хотелось выползать на моросящий дождь. Вытащил руку из-под попоны — нет, все вроде нормально, рука на месте. Но стальные когти все равно перед глазами. До чего же бывает сон правдоподобен. А дед Ульян — это ведь точно был он, но до чего не похож на себя. И он и не он.
- А ну вылазь на свет Божий! - это кричал Богдан Велижанин, атаман Запорожского войска, - Хватит спать, курвы!
Запорожцы медленно выползали из-под телег и сонные, расхристанные строились по куреням.
За спиной Велижанина высилась фигура Якуба Мцены.
- Кожу сдеру живьем! - Велижанина трясло, как в лихорадке.
Он только на полдня оставил своих казаков, чтобы отъехать в ставку короля Сигизмунда, а они вон такое сотворили. Не подчинились приказу гетмана и не стали атаковать вылазную рать смолян.
- Для начала на мой выбор от каждого куреня по двое буду сечь кнутом, пока ребра не повылазят. А если не скажете, кто подбил вас на измену, то еще по два возьму.
- Как наказывать: кнутом, розгами или палкой? - спокойно спросил Мцена, словно речь шла не о живых людях.
- А как хошь! - ответил Велижанин.
- Палкой можно сломать ребра, отбить внутренности. Розга кожу разрезает на тонкие лоскуты. Кнут кожу сдирает, а при желании перебивает позвоночник. - невозмутимо продолжил палач.
- А так, чтобы лучше запомнили! - Велижанина самого едва не передернуло от слов Мцены.
- Хорошо, - проговорил палач, - значит будем чередовать.
Велижанин вглядывался в лица запорожцев, пытаясь прочитать: у кого чертах не ладное. За не ладным и предательство прячется. Но казаки опускали глаза, в этот момент похожие один на одного, как две капли воды.
- Стой, батька! - выкрикнул Петр Деревянко и сделал два шага вперед, - Я во всем виноват. Не калечь казаков!
- Ты! - атаман подошел к голове Изюмовского куреня, - Не о том мы с твоим отцом, Петруша, мыслили, на тебя, сопляка, глядючи. И что с тобой эдакое сотворилось, что ты, мразь, из казака в изменника превратился?
Деревянко молчал, уставясь в землю.
- Да приходил тут давеча один сказитель, мать его за ногу. Чего-то напел в молодые уши Петру нашему, вот он и сбился с пути истинного. Прости его, бать! - Спокойно, но весомо сказал кто-то из матерых запорожцев.
- Прости его! - загудели казаки Изюмовского куреня.
- Молод еще, умом не ладен да и духом не крепок! - продолжил тот же казак.
- То-то, что молод! - Велижанин посмотрел на Мцену, и видать пронеслось что-то перед мысленным взором атамана, аж плечи вздрогнули. Знал он, как умеют пытать поляки, - И что за сказитель?
- А шут его знает! - опять кто-то ответил за Деревянко, - Пришел да и сгинул, точно леший какой!
- А и впрямь леший! Морда вся шерстью поросшая. Глаз не видно! - подхватили из толпы.
- Хватит. Развопились, точно бабы на току! То белые волки у них скачут по полям, то лешие сказительствуют! Ежли так, казаки, воевать будет, то до второго пришествия домой не вернемся.
- Пожалей его, бать!
- Пожалей...
- Пожалей...
- Пожалей..
Велижанин вплотную подошел к Петру Деревянко:
- Чего сам-ат желал бы?
- Не калечь долго, Богдан Ефимыч. Боюсь шибко! - шепотом попросил Деревянко.
- Ну, Бога благодари. А без науки нельзя мне, Петро.
И уже отойдя на несколько шагов, громко крикнул, так чтобы все слышали:
- Повесить!
Мцена лишь коротко кивнул головой.
Петро Деревянко повесили над Днепром Иванычем высоко и коротко. А смоляне так и не узнали, кто спас их от неминучего разгрома. О том лихом запорожце вскоре все забыли. Война быстро перелистывает страницы биографий и судеб.
Только из глубокого заднепровского ивняка, завязавшись в корявых пальцах певца, тихо поднималась песня.
...Стали они силу колоть-рубить...
А сила все растет да растет,
Все на витязей с боем идет!
Бились витязи три дня, три часа, три минуточки;
Намахалися их плечи могутные,
Уходилися кони их добрые,
Притупились мечи их булатные...
А сила все растет да растет,
Все на витязей с боем идет!
Испугалися могучие витязи,
Побежали в каменные горы, во темные пещеры;
Как подбежит витязь к горе — так и окаменеет,
Как подбежит другой — так и окаменеет,
Как подбежит третий — так и окаменеет.