проза
Серега Панфилов, в совсем недавнем прошлом «годок» славного Тихоокеанского флота, а ныне - просто молодой человек, наконец-то оттрубивший три года нелегкой срочной службы, торопился на выставку. Выставка была необычной. В первый раз за много лет в город на северном острове привезли самые современные, лучшие, может быть, в целом мире, товары народного потребления и народ валил валом, хотя для большинства надежды купить там что-нибудь почти не было. Вот и Серега, наконец, выбрался сюда из небольшого пригородного поселка, где жил. Продавать товары привезли с соседнего, южного острова, и уже в фойе он увидел небольшую группу южан В потоке Серегиных соотечественников, прямо под пожарного цвета табличкой: «У час не курят!» они с удовольствием дымили сигаретами. Возможно, они бы не стали курить здесь, но надпись на табличке была на русском языке, они не понимали ее грозного смысла, да и дежурившие у входа женщины, обычно строго придерживающиеся написанного в отношении родных соотечественников, сейчас улыбались и через переводчика оживленно разговаривали с иностранцами. Те во всю дымили и тоже улыбались.
«По статистике живут дольше всех в мире, а какие куряки отчаянные...», - отметил Серега, улыбнулся, и бодро побежал на второй этаж.
Нет нужды писать, что он там увидел - наверно, каждый второй в го роде, включая грудных младенцев, побывал там, Сначала восхищенный; а по том как потерянный ходил он среди этого пира людского разума, изощренной человеческой мысли, переходя от какой-нибудь оригинальной электровафельницы к чудесам аудио- и видео техники. На весело галдящих малышей и их родителей заезжий гость наводил камеру, и они видели себя, как в зеркале, но в неожиданном ракурсе, на экране тут же стоящего телевизора. Навел он камеру и на Серегу, и он увидел себя красивого, двадцатидвухлетнего, в вызывающе и гордо синеющем в развороте груди военно-морском тельнике. Серега отвернулся от камеры и зачем-то застегнул верхнюю пуговицу куртки, чтобы тельняшку не было видно, Отвернулся и неожиданно заметил знакомого - Николая Ивановича, скотника с их отделения колхоза. В повседневной своей одежде - не совсем чистом ватнике и валенках на резиновом ходу и. как всегда, не совсем трезвый, он безуспешно пытался что-то объяснить вежливому южанину в ослепительно белой рубашке. Сергей подошел ближе.
- Во! - подымал торчком большой палец Николай Иванович, пытаясь, втолковать иностранцу, как ему все вокруг нравится.
- Хай! - отвечал вежливый южанин, не совсем кажется, понимая этот жест. Серега подошел к ним, поздоровался с приятелем скотником и сказал ему:
- Николай Иванович, ты скажи ему: вэри вэл. Должен понять, - и пошел дальше.
- Вэри! — радостно засипел Иваныч у него за спиной пропитым баритоном. - Вэл вэри!
Серега оглянулся. Южанин понимающе кивал скотнику головой: «Да. мол, вэри, чего уж там...».
За белой веревкой, отгораживающей посетителей от выставленного на показ, беззаботно слонялись, сидели на стульях молодые ребята и девушки, набранные на время выставки из местных учебных заведений. Большинство из них, в отличии от подтянутых и внимательных иноземцев, нисколько не обращали внимания на глазеющую публику, а. наоборот, слушали в свое удовольствие музыку, нацепив наушники, в такт притоптывая, иногда даже вихляясь всем телом, уверенно нажимали кнопки на разных приборах, функции которых Сереге были иногда совершенно непонятны, а это было неприятней всего. Белая веревка была как граница Вроде как они были уже там, а он все еще тут. Как он отстал...
Пожалуй, уже можно было уходить, и он пошел к выходу. но тут равнодушно скользнув взглядом в сторону, резко остановился и удивленно вскинул брови. Неподалеку от миниатюрной сенокосилки лежала... лопата! И очень уверенно занимала свое место. Недоверчиво хмыкнув, Серега подался к веревке. В лопатах он разбирался! Уж этот-то инструмент он знал. Еще подростком, в постоянной «борьбе за живучесть» заметаемого по самую крышу барака, где он жил вдвоем с матерью. а потом на службе, где «два солдата из стройбата заменяют экскаватор» он изучил его досконально. Ребята с кораблей высокого ранга ходили в автономки и с дружескими визитами в жаркие страны, а он служил на «коробке», что как в песне: «А другие корабли недалеко побрели, за картошкой, скажем, иль арбузами...» Впрочем, он любил свою маленькую плавучую мастерскую – «пээмку», и долгими зимними ночами. на вахте с карабином за плечами, махал, махал лопатой на палубе, а утром подымал над ней неказистый флаг корабля вспомогательного флота.
На дмб он вручил шестую по счету лопату, сделанную им за службу, смышленому призывнику. Построил их, салаг, выбрал, кто ему больше понравился, и торжественно, без всякого смеха, вручил. Наказал вновь народившимся «годкам» не обижать молодого. Подарил не лопату. а произведение искусства, и сейчас он ревниво вглядывался в заморский вариант старинного изобретения, которое, в конце концов переживет все «измы» вместе взятые - ведь не зря же ей нашлось место даже здесь, на этой обалденной выставке!
Ему понравились ручка, обходы и сам черный металл совка, с чуть синеватым отливом, и он, вспомнив давние рассказы отца, погибшего на шахте, который говорил, что еще тогда, в послевоенные годы, лопаты, изготовленные на южном острове, особенно ценились шахтерами и стоили немалых денег, встряхнув головой, заключил:
«Неплохо сделано. Умеют, черти», - и в то же время отметил, что и он может сработать инструмент не хуже.
«Да, милая моя», - и он посмотрел на девушку за веревкой и улыбнулся ей. Та хладнокровно мельком посмотрела на него и начала выдувать огромный белый пузырь из жевательной резинки. В самой пошлой позе соотечественница сидела на стуле, а за ней на полках все блестело и перемигивалось, пело, крутилось само по себе, и Серега обостренно понял, что суть выставки - не в лопате, совсем не ее ему хотят здесь показать. Он пошел к выходу.
В фойе ничего не изменилось, дымили те же люди и переводчик работал вовсю; северяне же курили за дверьми, на свежем воздухе.
«Так, - сказал он сам себе, и ноги сами понесли его к иностранцам. - Ну что, куряки? Вам можно - нам нельзя?» - Он достал папиросу.
- Здесь не курят! - раздался из-за барьера гардероба женский, неуверенный, впрочем, голос. Переводчик махнул ей рукой и тихо что-то сказал крайнему из группы, они начали суетливо тушить сигареты. Только один из них, в больших очках, закрывающих брови, почему-то медлил бросать сигарету. Тогда резко взмахнув рукой, Серега швырнул окурок в урну, прямо в безбровое лицо гаркнул хлесткое слово:
- Гайдзин!!
- Что? Что он сказал? - заволновались женщины, и переводчик решительно шагнул к Сереге, но он уже выходил из двери, на простор и воздух, распахивая на ходу куртку с тельняшкой под ней.
В окно было видно, как он быстро шел, жалко как-то скосив вниз правое плечо. Да, он был жалок сейчас. Жалок и опасен.
________________________________________________________________________________________
1 Гайдзин. Иностранец. В националистических кругах Японии звучит как ругательство.
© Владимир Грышук, Литературный Сахалин, 1992
