ПРОЗА
Текст об абсолютном и непобедимом памяти Анатолия Тоболяка по прозвищу Неистребимый.
Фундаментальный лексикон: сильный, слабый. Жалеть, любить, уважать.
КОШКА
Как-то осенним днем Сергей, одинокий тридцатилетний житель квартиры на первом этаже, увидел из окна, что у открытого люка в подвал появилась новая жилица: аккуратная маленькая кошечка. Сергей вспомнил, что уже месяц не видит у люка старую Найду. «Очередная смена квартирантов, – подумал он.– Один я как господь бог, уже 25 лет за всеми сверху наблюдаю».
В подвале годами по очереди жили и плодились собаки, кошки; грязная задница бомжа в люке, по пьяни не доползшего до теплового узла, – всякое бывало. За последние три года одна умница Найда выкормила здесь уйму разномастных щенят. И вот эта кошка. По человечьим меркам ей было на 16–18, девушка на выданье. Брызгая слюной и матерясь по собачьи, к люку подлетел здоровенный Грэй, овчарка из соседнего подъезда, и кошка мигом сбрызнула в теплую утробу подвала.
Меж тем, двор покрыл снег первого бурана. Снег не чистили, люди протоптали узенькие тропинки и у кошки резко сузилась свобода маневра. Раз она возвращалась с кормежки от мусорных баков, и две шкодливые девчонки загнали ее в сугроб. Словно человек впервые в воде – она бешено и смешно взбивала лапами снег и не продвигалась ни на сантиметр. На первый раз ей повезло, это были девчонки, не Грэй. С тех пор она всегда имела в виду хотя бы один из трех стратегических объектов-убежищ: люк и два дерева. Сергей наблюдал за ее борьбой за живучесть, барабаня пальцами по подоконнику, удовлетворенно хмыкал: кошка была не глупа.
Надо сказать, Сергей рано ощутил в себе эту таинственную и темную, малопонятную ему – не любовь – тягу к кошкам. А ведь в частном доме, где он впервые осознал себя к 3–4 годам, он сначала увидел выше себя ростом Барсика, крупную дворнягу, добродушную с ним и злую как черт к окрестным собакам. Кошки были потом. В зрелом возрасте он был похож на них: жил сам по себе, ни на кого не оглядывался и никому не завидовал, был одинок, верил всем, кто погладит его по головке и т.д. Еще кошки, как существа более низко организованные по сравнению, например, с собаками, – они не умеют подлизываться, и Сергей с возрастом с удивлением заметил за собой, что он мог и трусить, и воровать, и попрошайничать, а вот шестерить ему было трудно невыносимо. Сущим кошмаром это было для него, как кентавр: кошка с собачьей головой. Дальнейшая жизнь показала, что он действительно был ограниченным, непродвинутым человеком и то, что у всех (многих) считалось признаком успеха, – в грош не ставил. Любопытно, что в 15 лет он нашел, что все, кому за 20, – полный отстой, и продолжал так думать в тридцать. Видимо, это означало, что он очень критически относился к своему существованию на земле.
Старшая сестра рассказывала, что, когда родители заставляли ее гулять с ним, она искала кошку и оставляла с ней Сергея. Знала, что бы ни произошло, он не будет плакать и никуда не уйдет, пока кошка рядом. Мимо плачущего котенка его тащили силой, и он тоже до вечера плакал. (Кличка его была во дворе: Нытик). Подростком до драки поссорился с лучшим другом, который, мстя за голубей, при нем ударил котенка. С годами чувства его огрубели, но даже сейчас, когда в памяти вдруг всплывали два эпизода: полуживая кошка с удавкой на шее под скалой на морском берегу; котенок в ящике ветеринарной лечебницы, принесенный и брошенный хозяйкой, – он мотал головой и мычал как от зубной боли. А ведь к тому времени на нем «висели» уже несколько оленей, медведей (даже один медвежонок), а лососей он погубил… Интересно, что в нем не было внутренней доброты, которую так хорошо чувствуют животные в человеке. Не стоит объяснять: в одном доме живут несколько человек, одни просто добрые, неплохие люди, другие добры внутренне, органично, и как это видно по реакции их домашних животных – всякий знает. Позже он полюбил и собак, именно полюбил, а зависел только от кошек, только от них, этих… тварей!
– Тварь, что ж ты делаешь! – кричал он и морщился, глядя в окно, как кошка выделывает опасные пируэты в поединке с Грэем.
Через неделю Сергей созрел, чтобы принести кошку в дом. Вечером, чтобы никто не видел (несолидно взрослому человеку подвальной кошкой заниматься), он подманил ее. Она далась ему после долгих уговоров и подношений, он внес в дом трепетное тельце.
Она обошла, осмотрела все тщательно, он ее покормил и выпустил.
Раз утром он не увидел из окна «Волгу» соседа, на ее месте был пологий сугроб – так много выпало снега. Белый двор и черное жерло люка под окном. А оттуда мяуканье: кошка не могла выбраться наверх. Сергей пробрался к ней по сугробам, вытащил за шкирку, и весь день она пробыла у него. За день люди натоптали тропинки, в потемках он отнес ее к люку. Она спрыгнула вниз, и Сергей услышал там ее надрывный вой. Снег забил вход. Кошка лишилась дома.
Чертыхаясь, он вытащил растерянную кошку за загривок, грубо сунул за пазуху, пошел домой.
– Так и знал, что этим кончится! Не жди от меня ящиков с песком, кошачьих памперсов, фигни всякой. Наделаешь на палас – выкину в сугроб.
Навсегда Сергей запомнил эту ночь. Буран заканчивался. В небе матово вызверилось одинокое око полной луны.
Наверно, полная луна действует возбуждающе и на мышей. В эту ночь незваные гости из подвала, как никогда, шурудили в углах, совершали короткие шумные рейды за батареями отопления. В квартире на кухне жили крысы, в спальне – мыши, Сергей обитал в основном между ними, на нейтральной полосе: в зале. Кошка пришлась кстати. Вскоре она уже играла на паласа с пойманной мышкой, смешной и комичной, точь-в-точь как из магазина игрушек. Поиграла, потом начала есть с головы. Сергей одобрительно кивнул: недомашняя, небалованная кошка так и должна поступать с добычей.
Он лежал на кровати с книжкой в руках, тускло светил ночник, и тут кошка начала настоящую облаву. Сергей сразу понял, что суть кошки – охота. Она была рождена не для утех праздного человека: довольно равнодушно, со скучающим видом она принимала его ласки. Не для драк: в компании других голодных дворовых кошек ей позже всех доставалась еда, а на их угрозы и шипенье – она просто отходила без осужденья. Как монашка. Мол, ругайтесь, урчите на меня, кошачий Бог вам простит. Она и Сергею, который привык ходить с кошачьими царапинами, ни разу не показала свои когти. Охота! – оказалась сутью и призванием серенькой скромницы. Вот зацарапало в кухне, и она ушла на призыв в темноту, в самое крутое место: в крысятник. Минут пять тишины, Сергей и забыл о ней, перечитывал на кровати «Реквием» Пикуля, – вдруг как взрыв в тишине, протяжный сдвоенный вопль кошки и злобное крысиное верещанье, глухие удары тел о пол и стены, драка насмерть. Грохот, звон стекла. Сергей кинулся туда, включил свет и увидел: спасая свои жизни, по шторе вверх ползли две крысы, за ними кошка, на полу булькал водой разбитый термос, а рядом – крыса, здоровенная, чуть меньше кошки, билась в агонии, клацала напоследок длинными и опасными резцами.
– Ах, твари, что наделали! – закричал Сергей, сбил с окна веником крыс и хотел наподдать за термос этой гадкой подвальной кошке, но не смог: он был восхищен ее отвагой. А когда увидел кровь, рану у нее на груди – совсем отмяк.
Он отнес маленькую машину смерти на кровать, она начала зализывать рану, но вдруг насторожилась и побежала в спальню. Шум, писк – и через палас к Сергею под кровать летит мышка, следом кошка, как Шумахер на гоночном периметре, влетает там в кучу скомканных газет. И опять тишина. Сергей лежит, что говорится, мышь под собой не чуя, весь в напряжении. Но даже таракана слышно, когда он ползет по жухлой газете. Раздался барабанный бой ее лап вслепую по газетам, писк мышки, еще удары – и она вылезала с добычей такая довольная! такая довольная, спасу нет! – и опять играла с ней.
– Отпусти, сучка! – кричал с кровати Сергей.– Смотри, какая мышка хорошенькая! – Куда там... Драма жизни разыгрывалась на глазах, логично, спорить было нельзя.
– Ну, хорошо, ты победила, ты права, я знаю! – закричал возбужденный этим великим избиением Сергей.– Смотри, слушай, что я читаю про тебя, слушай, что пишет замечательный писатель.
– Был такой линкор, звали «Бисмарк». Его специально готовили для охоты на мышей, чтобы тебе понятней было. Пошел он на охоту. Не мыши– две сильные крысы, по силе и отваге такие же, как он, встретили его в океане. Они подошли к нему и вцепились клыками своих орудий. Он завалил обоих: «Хууда» насмерть с одного броска, беспомощно дымя отвернул новейший линкор «Дюк-оф-Уэлс». И сам, уже раненый, хотел свалить, убежать, но уже другая стая крыс набросилась на него. От баз метрополии отошли линкоры «Кинг Георг- 5» и «Родней», авианосец «Викториуз», крейсера, эсминцы, подводные лодки. От Гибралтара устремился в битву линейный крейсер «Ринаун», от берегов Африки спешил линкор «Рамилиуз», летели в океан авианосец «Арк Ройял», крейсер «Шеффилд» и дивизионы эсминцев. По силе и мощи это были уже не крысы, это был Грэй. Они хотели спасти свой престиж – и сами не заметили, что, бросаясь все против одного, они невольно теряли этот престиж.
– Слушай, кошка! Ты понимаешь, что ты «Бисмарк», да? – бегал по залу возбужденный Сергей, с болезненной горячностью обращаясь к кошке, лежавшей на кровати. Видно, это луна за окном кипятила ему мозги.
– Так вот, люк подвала был уже рядом – и они всадили в тебя свои зубы и перебили тебе задние лапы, выломали твои уже слабые клыки, ты билась в агонии – у люка! так близко! – а они терзали тебя.
–Подвиг твой бессмертен! – и он рухнул обессиленный к кошке на кровать. Приподнял голову и почти крикнул: – Кошка! Ты гений рейдов, нападений и засад, только «Бисмарк» сравню с тобой!
Вдруг мягкое, расслабленное тело кошки под рукой стало как камень. Пружиной раскрутилась она, взлетела и шлепнулась на палас у кровати. Как ящерица, припала к нему, готовая броситься куда угодно. Ее обращенные назад глаза уставились в темный верх угла комнаты, налились светом луны, кошка низко завыла.
Сергей не хотел смотреть туда. Посмотрел. Вверху торчал нос корабля.
– Что такое...– прошептал Сергей.
–Я линкор «Бисмарк»,– ответил корабль ровным человечьим голосом.
Сергей рывком поднялся и вышел на кухню. Там он достал из холодильника графин самогонки, налил рюмку... и вылил себе на стриженую макушку.( Зачем? Он никогда так не делал.) Растер ладонью по голове. В воздухе уверенно повис запах родной сивухи. Сергей налил еще, шепотом выматерился, и выпил. Встал, пошел смотреть: форштевень висел на месте. Вернулся на кухню, выпил. «Явился, как Командор у Пушкина. Но я его не оскорблял...». Тут из залы вышла кошка, стала спокойно умываться. И самогон начал действовать.
–Чего я испугался? – вслух сказал Сергей, закурил сигарету, вошел в залу и бухнулся спиной на кровать. Вперился в линкор.
–В чем дело? Чо надо?
– После моей гибели только гросс-адмирал Редер отзывался обо мне столь высоко. Но это было давно. Я счел своим долгом явиться, – ответил линкор.
– Долгом явиться– повторил Сергей. Он начал злиться.
– А ты мог как-нибудь... толком явиться? Въезжаешь без спроса в мой дом, пугаешь мою кошку.
Видать, задумалась машина в углу. Уже не столь уверенным голосом линкор начал:
– Я счел, что мой подвиг дает мне право...
– Эй! – оборвал Сергей.– «Врагу не сдается наш гордый «Варяг» – слыхал песню, чучело? И до тебя корабли были, не хвались сильно.
Воцарилось молчание. Кошка вспрыгнула к Сергею на кровать и хитро, как на Грэя из люка, смотрела на линкор.
– Так что же ты хочешь? – спросил Сергей.
–Дает мне право…– упрямо и через силу заскрипел линкор... и замолчал. Он еще не плакал.
– В слепящей мгле, тишине я валяюсь на дне океана с костями мертвецов на борту, много лет. Я хотел бы быть гостем и другом этого дома,– закончил он совсем уже тихо.
– Хорошо,– просто и искренне ответил Сергей. – Бывай. Но не забывай, кто здесь хозяин.
– Ну, спасибо, Сергей, ну, уважил!- обрадовался линкор.– А кошка-то, кошка у тебя! Куда мне до нее!– уже явно подхалимничал он.
– Да, кошка что надо.– строго ответил Сергей, не желая поддаваться лести. – Тебе до нее далеко. Тебя люди делали, а ее Бог. Почувствуй разницу.
–Да!– торжественно воскликнул линкор.– Ах, как я чувствую!
–Но ты тоже герой,– продолжал Сергей.– В десять минут «Хууда» уделал. Ты настоящий герой, ты лучший линкор из всех, что я знаю.– Строго, но уже с теплотой в голосе закончил он.
Что тут началось! Линкор сотрясла крупная дрожь, зазвенели-залились на палубе уцелевшие колокола, замелькали разноцветные флажки международного кода. Бешено отстукивали морзянку погасшие сигнальные прожектора с разбитыми стеклами, и даже внутри что-то ухало глухо, что-то там пыталось радоваться... А якоря! Словно у сопливого пацана, вылезли из клюзов, стучали о борт, беспорядочно и бесстыже болтались, как спущенные чулки у загулявшей девахи. Линкор уверенно поехал на середину комнаты.
– Но-но... Эй!– растерянно закричал Сергей, и уперся ногой ему в скулу, в стертую ватерлинию. – Стой, кому сказал! Задний ход!
Линкор остановился, попятился.
– Эк тебя заштормило!– успокоился Сергей. – Я тебе побалую! Там стой.
Присмиревший, но все еще веселый линкор послушно отъехал, синхронно махнув якорь-цепями, затаился вверху, в темном углу комнаты. Теперь он твердо знал: с этим парнем он не пропадет. Кончилось мерзкое одиночество! А Серега хоть строг, но справедлив и любит его, а это главное.
Так Сергей в одну ночь обзавелся сразу двумя постояльцами, и очень удачно. Линкор оказался молчаливым, тихим кораблем, дремал в углу, то ли что – не беспокоил. А кошка- умница!– во всей квартире нашла одно-единственное подходящее место, где делала свои дела: залезала под ванну. Когда там начинало пованивать, Сергей заряжал шланг и в секунды смывал все через крысиные дыры в подвал. Да он неряха был, как многие холостяки, запахов только не терпел абсолютно.
Стали они жить-поживать. Добро наживать. Да! А как же! Ведь «добро» в поговорке не вещи, как многие думают. А что? А– не скажу глупцу, пускай глупым живет, для других пишу.
Как классно было засыпать под ее мурлыканье-мурчанье. «Как-к-к-ая там баба, разве сравнишь бабу с кошкой?!» – думал Сергей. Он укладывал ее вдоль руки под мышку, она сразу начинала вылизывать волосы там. Было приятно… больно… Сергей терпел…
–Ты что, охерела?!- грубил он ей, грубиян.- Полегче, кошенька!- подсовывал ей соски, она их массировала, массажистка-а-а-а… он «приплывал», как баба. «Разве это нормально? – озадачивался он, отстраняя кошку. – Да не голубой ли я? – встрепетывался он. –Пассивный! Она, тварь голубая – активная, а я, выходит, пассивный! А? О, не дай Бог…». Но это после самогона вечером. Утром здраво рассуждал: все мы, мужики, такие, много в нас женского закопано, в одних больше, в других меньше. Но с женщинами он пока решил завязать. «Ну их на хер!– злобно думал он. В молодости он был ужасный повеса. «Всю жизнь им отдал, энергии на десять «Сахалинэнерго» хватило бы, с ненавистью думал он.- Как Пушкин, надо было на другое энергию эту тратить, не увлекаться уж слишком ими. Хоть для себя сейчас малость пожить. С кошкой!»
И все-таки, когда гладил кошку в постели, его тянуло посмотреть… ей под хвост! «Так. Значит, так, – думал он. – Если посмотрю – значит, крыша поехала, надо искать бабу». Но – держался, не смотрел под хвост. А она… очень была женственна!
– Что за стать, что за ухватки, а? Ах ты тварь! – опять он грубо тормошил и гладил ее, опять она недовольно махала хвостом. Мышей уже почти не было, что ей делать? (Наверно, она думала так: «Еще этот мужлан, совсем не кот, тормошит меня. Ну и что, что я из подвала?»). Впрочем, он изредка отпускал ее в подвал, «чтобы нюх не теряла», не расслаблялась на курорте. Там, он хорошо слышал через пол, у нее продолжались смертельные схватки с крысами. В крови, в ранах приносил домой машинку смерти. И Сергей не то чтобы полюбил ее, а крепко зауважал. Уважать для него всегда было важнее, чем любить. Уважать мог не любя. Любить мог и без уважения. Ну и, конечно, жалел ее:
– Тварюшенька!– горестно приговаривал, глядя, как она раны вылизывает.– Шума-Шумочка, Шумахер, что ж ты творишь, а? Не отпущу в подвал больше.
И линкор в углу кряхтел, глядя на нее, словно ему в бочину торпеда зарулила.
Поражало его всегда, что она любила спать с ним голова к голове на его подушке. «Вот тварь, а?! – восхищался он. – Это же надо! Ну – в кресле клубком, в ногах у меня, да мало ли мест в квартире? Нет! Распластается на боку личиком-мордой ко мне, хвост – туда, лапы–сюда, голова на подушке!». Это тоже его беспокоило как-то… « Что, кошка? – гладил он ее на сон грядущий. – Я засну, а ты шкурку скинешь, в девку классную превратишься. К утру мне в подарочек, да?» . Ухмылялся, осторожно, чтобы не потревожить ее, поворачивался спиной и засыпал.
Хорошо проводили время они втроем. Сергей и линкора не забывал, даже один раз, лежа на кровати, кидал ему орешки арахиса по пьяни самогонной, тот их хапал. Чем хапал? Особо не видел Сергей косым глазом, не различал в темном углу, но – хапал, точно. Они даже поспорили, линкор непременно хотел назвать кошку Бисмарком, Сергей ( «не нужно мне двух героев с одним именем!») настаивал на Шумахере.
- Разве я не имею права распоряжаться собственным именем! – негодовал-кипятился линкор. – Я такой кошки в жизни не видел! Я согласен быть безымянным линкором!–
Сергей не нашелся, что ответить, и Бисмарк-Шумахер продолжал исправно ловить мышей.
Он ее подкормил, кошка стала совсем красавицей, шерстка серая блестела, пополнела она…. И начала подозрительно припухать!
–Ах, кошка, я думал, ты девица! – воскликнул Сергей, а у нее уже пузо по полу волочилось. Опять его обманули. Всегда его женщины обманывали, в любых обличьях.
- Размножаться будешь в подвале, – сразу сказал он ей строго. – Вас и так уже с «Бисмарком» двое, я ж холостяк, куда мне.
. Событие произошло после Нового года. Сергей увидел из окна, как она худая, без брюха, метнулась из люка к пищевым контейнерам. На этом и закончился их, можно сказать, роман. Роман с кошкой. Он еще раза два приносил ее домой, но она сильно изменилась с рождением котят. Мыши скреблись, крысы бегали – она не реагировала. Стала какой-то нервной, эмоционально взвинченной, на его грубоватые мужланские ласки реагировала так: лапы у нее разъезжались как по льду, она наклоняла голову и выла, словно ее всерьез обижали. Наверно, это у всех женщин так, от улитки до человека. Сергей не терпел нытья и слез, и она опять стала подвальной кошкой.
Теперь он часто видел ее у люка, и она постоянно истошно мяукала при виде входящих в подъезд людей. Сергей назвал это «призывы к справедливости». Бисмарк-Шумахер стал плаксой. «Я кошка с детьми! Мы должны жить с людьми! Нам много не надо!»– очень похоже на жалобы какой-нибудь бабки по ТВ, что в доме холодно. Или лекарств нет. Наблюдал, как она собиралась с духом и бежала, тряся сиськами, по опасной ледяной тропке к пищевым контейнерам. Там на ледяном ветру всегда рылись бомжи, или собаки, или огромные черные вороны с тяжелыми, как долото, клювами, и маленькой кошке не было места. Она мяукала в суровые лица бомжей, а они норовили пнуть ее, а она мяукала, взывала к доброте, справедливости, а они все норовили пнуть. Сергей наблюдал за ней с недобрым, хмурым лицом. И никогда не кидал ей то, что припас для себя, только отходы. «Это – жизнь, кошка. Всем тяжело». С неделю назад его выгнали с работы. Парторг вычислил наконец, кто самогоном спаивает бригаду. Уже рубили в стране виноградники, дешево он отделался.
– Жизнь тяжела?! – кричал Сергей и грозно смотрел в угол.
–Страшен удар торпеды в перо руля, глубок и опасен бушующий океан, жизнь тяжела, – отвечал линкор.
Как оказалось, не один Сергей наблюдал за кошкой, девчата из рядом с ним окна салона красоты стали заваливать ее едой, кидали прямо в люк, и жизнь кошки изменилась к лучшему. Котята – они еще не вылезали из люка – даже головы не поднимали, словно лакомые куски сами собой с неба валились от их доброго кошачьего Бога, лопали все подряд. Кошка одна сидела над люком на завалинке дома, умиротворенно жмурилась на весеннее солнце. Бывший Бисмарк-Шумахер, бывшая Плакса, сейчас -- мать-героиня, серенькая щкурка. Сергей теперь часто смотрел на нее задумчиво, не подзывал ее и не подходил – стыдно, что ли, было ему перед ней, ведь кошка оказалась явно сильнее его?
Печальное событие произошло, когда Сергей вернулся с весенней охоты. Сосед сказал, что кошка погибла в зубах Грэя. Он начал возбужденно рассказывать, как она замешкалась из-за котенка, как Грэй схватил ее, как начал…
– Бога ради, другим расскажи! – в сердцах оборвал Сергей.– Много вас, живодеров сладострастных.– И вошел в подъезд.
Теперь он каждый день видел их из окна. Сначала из люка появлялся самый смелый,
затем по очереди выпрыгивала вся очаровательная детвора: изящные кошечки-подростки, никуда далеко не убегавшие, и их братья с более угловатыми движениями и более широкими интересами. Регулярно на их сборища налетал Грэй, учил их уму-разуму, воспитывал, делал из них настоящих дворовых кошек. Кого-то подбирали люди, самые романтичные убегали в дальние странствия, и, наконец, настал день, когда уже никто не появился у люка. Сергей удовлетворенно кивнул головой. Грусти не было, кусочек жизни прошел и явил свой хороший конец. «Пора и мне отправляться в дорогу»,– подумал он.
ОЛЬГА
Глава 1
Как говорили 100 лет назад его беглые земляки-каторжане, Сергей решил «переменить судьбу» и уехал на лето в пионерлагерь, устроился там кочегаром. Хорошая грубая мужская работа, у огня, рядом река и море, и лагерь, полный свободных женщин. Сразу же к нему на смену стала заходить худрук Валя, в миру кассир из сберкассы. Но он только перекидывался с ней веселыми словами да ворочал тяжелые тачки с углем. Потом с ней познакомился его приятель Рома-электрик, и они были счастливы. Потом Сергей переспал с кем-то в микрокомнатке воспитательницы в детском корпусе. Познакомился с совсем молоденькой кухработницей, но из-за его старости роман продвигался медленно, а потом на речке он хорошенько разглядел ее плечи, широкие, как у пловца, и охладел к ней. Потом познакомился с Ольгой Сергеевной, воспитателем из седьмого корпуса.
Было ей 28 лет, работала она учителем математики в средней школе, дома остался муж, в лагере с ней был сын, мальчик четырех лет. Сергей зашел в корпус замерить температуру и так и запомнил ее навсегда: она стояла в отдалении в профиль, в длинном шерстяном платье, которое он потом так полюбил, и смотрела вниз, на сына, такого же тихого и спокойного мальчика, как она. «Дама с собачкой»– сразу подумал он. Лицо ее было, пожалуй, красиво – мягкой, не эффектной красотой, веяло от нее женственностью, невозможно было представить ее кидающей копье или бегущей эстафету, разве шахматы ей подошли бы. Сергей смолоду любил смешанный тип боевых, дерзких девчонок (говорят: «при п----де, и при шпаге»), где из-за активного мужского начала неожиданно выглядывала девушка и это волшебство непрерывных перевоплощений завораживало его. С возрастом ему стали нравиться разные. Ольга была женственна однообразно и абсолютно, банально, при виде ее у любого мужчины сразу зажигалась лампочка-сигнал защиты и покровительства. Бывал Сергей счастлив по-разному с разными женщинами, но сейчас он и вообразить не мог, что влипнет, что уже через неделю не сможет думать о ней без волнения.
Надо сказать, Сергей заочно и тайно был влюблен в трех женщин: «Даму с собачкой» Чехова, «Незнакомку» Крамского и в несчастную актрису-американочку Мерилин. Это был один тип страдающих женщин. Ольга счастливо явилась ему едина в трех лицах, а на актрису она была очень похожа фигурой, особенно сзади. Что говорить, у нее был дар, она была сексуально притягательна, очень. Но в те времена в стране «секса не было», т.е. все им занимались и считали себя за это скотами. Не все, но многие. Скромная учителка не знала, что она редкая, самая настоящая секс-бомба, не знал этого и Сергей. А когда обнаружил ее повышенную сексуальность – стал ее за это немного презирать.
Он уже не помнил, когда его ладонь легла на теплую ткань ее талии и он ее коротко поцеловал. Она ответила на поцелуй естественно и спокойно, как воды из стакана глотнула. Они стали целоваться долгими полными поцелуями, через губы даря и принимая то, что их переполняло.
К тридцати годам Сергей поделил женщин на четыре степени привлекательности. Первая – это равнодушие к ним или, например, ненависть. Вторая – с этими мог часами увлеченно общаться, заниматься делами, отдыхать, но ни за что не лег бы с ними в постель. Третья – с удовольствием занимался сексом, но всегда прятал губы от их поцелуев, и четвертая, высшая – это страстные до головокружения поцелуи и все, что было в предыдущих степенях, включая ненависть. Вообще-то высшая степень, признавал Сергей нехотя, это любовь. Но она всегда была больше выдумкой, растиражирована везде, особенно в поп-музыке. Спецы на лохах бабки делают, зомбируют их. А лох думает, что все вокруг влюблены, он один лох, не может, начинает комплексовать. Сам Сергей о своих немногочисленных любовях ничего хорошего не помнил. Так, вторжение, подчинение себя чужой воле. Как от кометы, в нем от каждой любви оставался грызущий, никогда не исчезающий след. С Ольгой он остановился на четвертой ступени и был вполне счастлив. Ну ее, эту любовь…
Уже на следующий день он сделал попытку, заныл:
– Оля, мы с тобой так целуемся!.. Это невыносимо. Приходи ко мне сегодня.
Она опять естественно и спокойно согласилась, пришла к нему ночью в кочегарку, они быстро пошли в его отдельную комнату. У дверей сказала строгим голосом учительницы:
– Я свободна только до четырех утра.– «Ого! Еще часа ночи нет– удивился Сергей. – Нет, дорогая, ты слишком высоко подняла планку, у меня так не поднимется».
Вино не пригодилось, спиртное она на дух не переносила, память об отце-алкоголике, не курила. Поэтому прелюдией был только один его поцелуй, одна его улыбка, он мягко подтолкнул ее, она легла на узкую кровать, ему рядом места не было. Волнуясь и стесняясь, нагибая, пряча лицо, он снял с нее колготки, взялся за трусики и вдруг услышал ее молящий голос:
–Не надо! Не надо! – и остановился, пораженный. Опыта ему хватало, знал он эти уловки, но неподдельные трагические интонации в ее голосе почти убили в нем желание, оставив место острой жалости. Потом это чувство – жалость– стало основным у него к ней и, то ослабевая, то усиливаясь сопровождало их отношения до конца.
Итак, он не знал, что делать, а она… ждала. Он опять начал осторожно и она помогла ему, приподняв таз…
У нее оказался довольно широкий вход, мужчины это не очень любят, и желание в нем она почти убила, и он уже думал не о ней, а об оставленной без присмотра котельной. Проводил ее, явно обескураженную, и побежал на работу.
«Вот чудачка, глупышка. Думала, я до утра ее трахать буду,– усмехался Сергей, берясь за лопату.- Не-ет, я лучше уголька в топку покидаю. А то детишки по корпусам замерзнут».
– Оля, ну не все же тебе одной! – вслух говорил, уголь кидал и смеялся.
Наказание не заставило себя ждать уже завтра. Даже не дала дотронуться до себя и только вредно улыбалась. Но она ему так нравилась! И ей это было видно.
Он нашел ей сапоги (была грязь, часто мелкий дождь), кутал в свою куртку, и они уходили на речку, где в мелкой воде нерестились лососи. У березы подолгу следили за брачными играми рыб, а потом он приставлял ее спиной к березе, обнимал за «американскую» попу, обнимал– всю, целовал– всю, и они делали это стоя. И опять: не надо! И дождинки на ее лице были как слезки.
Он потом оборудовал это место поудобней, сделал у березки ступеньку, чтобы Олю повыше ставить, ведь она была ему по плечо. Как из прелестной китайской эротической новеллы фраза «мышка зашевелилась!», их фраза стала паролем, когда после поцелуев он говорил ей: «Березка заждалась!» – и они быстро шли на «станок сношальный», как он окрестил это место для себя.
Из-за чего-то у них опять произошла размолвка, тем временем подошел срок. Ольга уехала, Сергей остался на вторую смену. По ходу решил закрутить еще один романчик… и никого не нашел. А было из кого выбирать. Чего-то не хватало, видно, Оля забрала с собой. Ходил на речку к березе. Лежало у нее уже несколько желтых листочков, в реке по- прежнему бурно нерестились лососи, только совсем побелели от драк, прибавилось погибшей рыбы по берегам. Дни стали ясными, но холодными, и уже не любовью веяло здесь, а одиночеством и тлением. Сергей вспомнил, что она оставила ему два телефона, уволился и уехал в город.
Глава 2
Город освежил его, день был ясный, с удовольствием шел он с вокзала навстречу толпам прохожих, красиво одетым девушкам (был какой-то праздник), шел крепкий, отдохнувший после лагеря. Думал о ней.
Дома тихо открыл дверь и с любопытством прошел в залу, ничему не веря. Но опять раздались звуки фанфар в его честь, опять взлетели в воздух флаги расцвечивания. Он позволил линкору доехать до середины комнаты и дал отмашку:
–Задний ход! – и вдохновенно заговорил: – Если бы ты знал, с какой женщиной я познакомился в лагере,– он мечтательно потянулся, – если б ты знал…
– Лучше кошки? – усомнился линкор.
– Что ты мелешь, ржавый утюг! – рассердился Сергей и возбужденный забегал по комнатам. Надо было идти звонить Оле, извиняться, молить, чтобы пришла. А вдруг не придет?
–За шторочкой побудешь,– сказал он линкору. – Она у меня девушка тонкая, нервная, чуть что, кричит: не надо! – а тут ты со своей образиной.
Занавесил линкор шторкой и убежал.
Он позвонил в школу, ее позвали, она сразу без паузы ответила ему строгим голосом: «Нет, сегодня не могу, приду завтра в 10 утра». «Оля, а сегодня…»– ошарашено пролепетал он. «Нет, завтра. В десять» – и она сразу бросила трубку.
«Нет, сделала маленькую вежливую паузу и положила, положила, не бросила!» - думал он, быстро идя по улицам, возбужденный разговором. «А почему голос такой?... Идиот, это же учительская, там люди, не директор Оля, чтобы ля-ля с тобой!».
« Значит, завтра, завтра придет…» - тупо соображал он.
« И все-таки это как-то непонятно, – уже утром, часов в восемь, думал он. – Непонятно это как-то все. Во-первых, мы в ссоре, во– вторых, они и на улице на свиданья не приходят с первого раза, а тут визит домой к мужчине ясно зачем. И голос такой, и трубку она бросила, конечно, бросила! Идиот. Опять поверил».
«Конечно, она не придет! Идиот!» – в ярости думал он, бесился и бегал по комнатам аки зверь. Смотрел на часы, и время начинало забивать ему в голову клин.
«С-сука, тварь, ты у меня получишь!» – он начал придумывать ей кару: «Если опоздает… на 5 минут – он простит, если на 15 или совсем не придет, то сейчас или потом будет так: только войдет – он плюнет ей в лицо и скажет страшные слова, потом придушит, потом вытолкает в подъезд и пнет ногой… сделает все, чтобы она его не простила, когда он снова позвонит». А время подходило к десяти. «Сережа,– тоскливо думал он, обхватив голову руками.– Сережа, зачем ты мучаешь себя? Жил один, спал с кошкой, под хвост ей не заглядывал, зачем тебе мученья?». Последние минуты, по секундно выглядывая в окно, он буквально бился головой об стену… ну, не бился… стучал лбом об косяк, дятел.
Но она вовремя приходила всегда! Уж такая она была, Ольга Сергевна, советска учительница.
Как только она вошла и увидела его – она сразу оглядела его вбирающим взглядом, зрачки прыгали, она сразу смотрела на все его лицо. А он согнулся, обнял ее и положил голову ей на плечо. Замер. Не целовал, ждал, когда клин выйдет из головы. Уступит место нежности и благодарности.
………………………………………………
Иногда, стоило ему замешкаться с ее одеждой, как она говорила, бросала ему в лицо:
– Почему ты меня не целуешь! – с испугом, с вызовом, требовательно, в отчаянии– черт знает как! – его опять обливало жалостью и состраданием. Не зря неграмотные бабы по деревням говорили: жалеет, значит, любит.
Они целовались в прихожей, подолгу, а потом он помогал ей раздеться и она в своей школьной униформе: кофточке и длинной юбке, усаживалась в кресло, уютно, как это могут делать только женщины. Он садился в кресло рядом, но не выдерживал и усаживался подле ее ног, гладил ей руку или целовал ей руку. Они говорили обо всем непринужденно, ведь ясно было, что будет дальше, и им не нужно было лгать и прятать свои мысли. Он гладил, потом вставал и начинал молча, глядя ей в глаза и лукаво улыбаясь, тянуть ее за эту руку из кресла, как улитку из раковины. Она сопротивлялась, всерьез, он тянул сильнее, она не выдерживала, вскакивала вдруг, как рассерженная собака из будки:
– Я на тебя обижусь!
– Оля, – говорил он ей, окружал ее лицо своими ладонями, как картину рамой, и покрывал частыми поцелуями, совсем не сексуальными, которыми можно целовать и мать, и ребенка. Поцелуями нежности.– Оля, посмотри мне в глаза. На кого ты хочешь обидеться?
И она опускала глаза и покорно шла к кровати.
Чаще всего они делали это в позиции «миссионер», он ей еще и руки далеко раздвигал, распинал ее на кровати: ведь она была страдающей женщиной. Наверно, здесь пригодился бы и хлыстик, и « пьяные крики отца-алкоголика»: шлюха! потаскуха!.. но заповедные были времена в стране-заповеднике, и Сереженька с Оленькой занимались любовью как умели. Иногда, делая это, он начинал с жаром ей говорить:
– Оленька, что мне делать? Я уже не могу это делать ни с кем! Только в тебя я хочу кончать! (специально мешал высокое с низким)- и, насколько это было удобно в этом положении, пытался заглянуть в ее отвернутое лицо. Жадно оценивал реакцию на сказанное. А сам думал: « Вот глупенькая распятая! Еще думает что-то, соображает!». А потом начинал целовать, целовать, покрывать ее быстрыми поцелуями и сам верил в сказанное.
Иногда он просил ее рассказать о школе. Она поджимала губы, хмурила брови, рассказывала, как воюет там с малолетними хулиганами. Сергей сразу вспоминал кошку, которая никогда не могла дать сдачи. Смотрел на нее, улыбался, не верил, что она способна повысить голос – и все-таки ее злое и красивое лицо будило в нем совсем другие воспоминания, и он, чтобы она не видела, корчил в угол страшную угрожающую рожу и трахал Ольгу Сергеевну сильными, сокрушительными толчками: мстил за годы обид и унижений всем по очереди педагогическим советам школ № 2, № 1 и № 10, где последовательно учился 10 лет. А ей того и надо было. Любила, когда он мстил.
Как-то в ее день рожденья он в первый раз купил ей в подарок большой серый платок из мягкой, как душа этой женщины, пушистой шерсти. Она уже собиралась уходить, у зеркала «чистила перышки», поправляла им измятое платье. Он удачно подкрался сзади и внезапно накинул платок ей на плечи. Обнял и застыл, глядя на нее и себя. В зеркале были они точно как две половинки. Она немножко все испортила, воскликнула… обиженно!
– Что я теперь мужу скажу?! Где, спросит, взяла!
Сергей глупо улыбался, а потом его пробило, его, довольно эгоистичного человека – впервые за всю жизнь он пронзительно ощутил, каково это, делать подарок близкому человеку. Дарить! Какое счастье! Разве можно сравнить, когда тебе дарят!
По-разному бывало. Как-то он капризно проныл:
– Оля, я девочку хочу от тебя! – опять наполовину с издевкой, наполовину… Что говорить! Ни одной женщине ни разу он не сказал даже эти волшебные банальные слова: «Я тебя люблю», а любил неоднократно. Никогда он прямо им ничего не говорил.
А «девочка» ему даром не прошла. Она вскрикнула под ним, поморщилась, импульсивно сжала ноги. Собралась и ушла. А он еще долго сидел в кресле, держался за голову, раскачивался и шептал: «Идиот, идиот». Она уже делала аборт, не сказала только, от кого. Но тут было не только это. Он не мог понять до конца, чувствовал только, что ему мучительно стыдно. Очень.
Как-то на очередной встрече они лежали вместе, ей уже было пора уходить. Она была не очень довольна свиданием, им, Сергеем. А он гладил ногу ей выше колена, вспоминал, как месяц назад вечером из закрывающегося ресторана вышла вся публика, и Ольга. Это был момент съема, квинтэссенция ресторанного вечера. Мужчины вились около нее как мотыльки, больше, чем у других женщин, чувствуя первосортную и вместе с тем легкую добычу. Она стояла неподвижно, в простом пальто, неприметная, ясно сознавая в себе силу, которая заставляла их виться. Следила за ними медленным взглядом, словно мужчины были на подиуме, а она в зале. Они тогда были в ссоре, Сергей наблюдал за ней издали, и ненависть к ней, и желание обладать ею кипели в нем вместе. Больно раня его сердце, она ушла сразу с двумя, третий увивался сзади. Сейчас он вспоминал это, глядел на лежащую Ольгу, сейчас такую откровенно доступную, но только и сказал:
–Оля, согни ножку,– гладил ее по красивому колену, думал: «Оля небольшая, тяжелая и крепкая, как линкор. Может выдержать нападение трех таких кораблей, как я. Может больше. Ей все нипочем». Не удержался, сказал в восхищении:
– Оля, у тебя коленка… как головка от торпеды!
И сразу за занавеской что-то одобрительно заухало, Ольга издевательски смеялась, а Сергей злился.
«Чего я сюда хожу? – думала она, и пальцы загибала: –На машине не катает, дорогих подарков не дарит, красивых слов не говорит… И в постели не очень. Бесплатная девочка по вызову. Как заколдованная!– удивлялась она. – В рестораны не водит. Конечно, страстные поцелуи и, особенно, влюбленные глаза – это очень много, это, если хорошенько подумать, самое главное, остальное можно и на стороне найти…».
Она действительно попала тогда в сексуальную мясорубку, одна с тремя, и вышла из нее с честью, с флагом на борту. Она не знала, а это была известная в городе «Бригада Вов», блядунов и донжуанов: Вовик, Вова и Вован. Все они были моложе ее. Они привели ее из ресторана под руки в двухкомнатную квартиру, и сразу Вовик завел ее в спальню, ловко раздел и со вкусом, со смаком отсношал. Вышел, следом зашел другой… По очереди, а потом и вместе. К трем часам ночи они были как выжатые лимоны, а ей хоть бы что. 16 раз они кончили в нее, прежде чем поняли, что она непобедима.
– Что делать будем? – спросил главный у них, Вован, когда она в очередной раз вышла из ванной комнаты.
Они положили ее в зале спиной на ковер, Вовик и Вова взяли по ножке, согнули и подняли, а Вован осторожно рукой начал входить во влагалище.
– Не надо! Не надо! – громко молила она, всерьез думая, что вот и влипла, допрыгалась, а он вводил и ввел до упора все четыре пальца. Стал ими там шевелить.
– Не надо, не надо, не надо…- ныла она, и он вывел.
– Еще!- и он ввел.
Все четверо ужасно возбудились, ужасно, все четверо взвыли в один голос, один начал осторожно вставлять палец ей в анус, другой собрал пальцы в щепоть и погрузил в ее широко открытый рот. Вован шевелил во влагалище, и она с пальцами во рту рычала.
Они менялись, каждый хотел, и Вовик ухитрился вложить руку так, что губы влагалища сомкнулись на кисти. Боясь что нибудь повредить, он осторожно шевелил, чувствуя, как перекатываются под пальцами какие-то жилочки, утолщения, шарики, а она выгибалась дугой и стонала:
– Еще, еще, еще, еще, еще…
Стыдно, непредставимо было уже влагать свои убогие члены в такое влагалище, и они стали онанировать ей на изящные ступни ног, на грудь, на лицо…
Под утро лишь она белела телом как новенькая, слушала музыку на кровати; они, все измазанные ее соком и собственной спермой, валялись подле, как трупы воинов, погибших в великом сражении. Катастрофа, Перл Харбор, тотальная гибель эскадры Вов.
И все же Вовик вызвался проводить. Шел, вихляясь, держась за нее, уж лучше б она пошла одна. Но возле ее дома он опять возбудился. Прижав ее к стене, где на втором этаже спали муж и ребенок, он начал раздевать ее. Она сопротивлялась, стучала по нему как заяц по барабану, опять она молила:
– Не надо! Прошу, не надо! – Ах, как ей было страшно!
Но он молча задрал ей пальто и юбку, прямо через туфли с треском содрал колготки и трусы.
А снизу, из полуподвального окошка за ними наблюдала Магдалена, Магда, старая зэчка, оставившая свои зубы еще в сталинском Магадане. Уже не первый раз наблюдала она, что творит здесь по ночам эта сучка со второго этажа.
– Ниже! Ну, ниже же!– злобно шипела Ольга, ведь Вовик был на голову выше и все никак не мог попасть в нее, складывался в коленях, вжимался в ее широко раздвинутые белые ноги и … попал. Оба замолчали, тяжело задышали.
Магда открыла форточку, протянула руку и хотела заматериться, вцепиться Ольге в ляжку, но… вместо этого вставила руку в ее вздрагивающую промежность, где как поршень ходил налитой Вовикин член. А они ничего не понимали, он думал, что это она его трогает, а она – он. Как кошка лапой, Магда быстро выхватывала от них сок любви и слизывала с корявых пальцев, ласкала его член, Ольгины в промежности губы и все дальше высовывала голову из форточки, дальше… и страстно впилась тремя оставшимися у нее желтыми клыками в прекрасную Ольгину попу, заодно крепко схватив за мошонку мужчину. С криком отпрянул он от Ольги, запутался в спущенных брюках и упал на колени, белея задом. А она, без трусов и колготок тоже с криком:
– Хулиганы! Хулиганы! – побежала домой. Торжествующая Магда захлопнула форточку, а когда через минуту во двор выскочил с собакой этот придурок – Ольгин муж, – она и смотреть на него не стала.
С тех пор суровая матерщинница Магда полюбила Ольгу всей душой. Она знала: в этой девчонке есть сила, а силу старая зэчка уважала в любом ее проявлении. Потому что презирала все законы, и законы зоны в том числе, была беспредельщицей. Она не делала попыток сближения, только ласково здоровалась с ней и кланялась, у ее квартиры убиралась чище всего, даже раз дверь ей помыла. Была полна благодарности, ведь в ту незабываемую ночь она впервые испытала блаженство, за все 30 лет в первый раз после тех лагерей.
У Сергея в ночь ее подвига из сна без сновидений вышла тоска и разбудила его. Он проснулся, словно от горя какого. «Оля, ты меня разбудила?». Тоска и горе сменились печалью, опять замешанной на жалости. Лежал, не спал и печалился.
«Бедняжка, бедненькая Оля.– думал он.– Наверно, еще подростком отдалась тому счастливцу, кому первому сказала: не надо! И пошло-поехало, во все тяжкие. Отец-алкоголик, безвольная мать… Ветер в голове, или, как сейчас говорят, коктейль гормонов. Себе она не принадлежала, унесенная ветром. Сумела остановиться, вышла замуж, думала, с рождением сына станет как все, нормальной. Но сила не давала покоя».
«Трудно представить, – думал Сергей, волнуясь, – каково ей было, когда она окончательно поняла, что она женщина не семейная, а общественная, публичная, в нашем обществе презираемая, раба любви».
В той Греции она была бы уважаемой и знаменитой вакханкой. Сергей вообразил обнаженную Ольгу с факелом впереди процессии. Не какую-нибудь с факелом нынешнюю олимпийскую чемпионку, мускулистую, длинную, с идиотской счастливой улыбкой на лице – нет, в сполохах пламени видел строгое Ольгино лицо, брюнетку с фигурой Мерилин. «Бог мой, что только можно накопать в обычной средней школе!» – подумал он, взял с полки любимый текст, начал читать: «… но все же в обращении с ней, в его тоне и ласках сквозила тенью легкая насмешка, грубоватое высокомерие счастливого мужчины…». Сравнивал и находил, что он чувствовал то же самое после их первой близости, и, особенно, когда узнал о ее повышенной сексуальности, что она, как говорят шофера, «слаба на передок». Потом вспомнил, как Ольга ни с того ни с сего завела разговор о лекарствах, о дурных интимных болезнях. Говорила деланно весело. Потом вдруг кривила губы в горькой усмешке – может, думала о муже, что он ей скажет, если это случится. Сергей опять отчетливо ощутил тогдашнюю острую жалость к ней. «За 100 лет ничего не изменилось под небом в алмазах»– подумал он, заснул, и уже не Ольга, а крупная дебелая вакханка в короткой тунике и с обнаженной грудью говорила ему голосом дамы с собачкой:
« Верьте, верьте мне, умоляю вас…– говорила она. – Я люблю честную, чистую жизнь, а грех мне гадок, я сама не знаю, что делаю».
Какой-то мужик с нимбом над головой ударил ее крестом по жопе, и она исчезла.
Свиданья назначал он, за полтора года она ни разу не проявила инициативы, ни разу не ночевала, и только раз глубокой ночью пришла, возбужденная (откуда пришла?), неожиданно попахивало от нее спиртным. Была требовательна. А ведь он не готовился! Не помогли ни поцелуи, ни «влюбленные глаза», она отвергла его мерзкий, тонкий, исхудавший член и сразу глубоко уснула в своей школьной униформе: кофточке и юбке, даже трусики не одела.
Офигевший от горя Сергей сразу после душа накачался самогоном, выставил пять больших рюмок и влил их в себя с интервалом в 4 секунды, в 6, в 10 и две. Личный рекорд поставил. Странным образом это его успокоило ( я хоть пить умею!), и он вальяжной походкой, с сигаркой в зубах вошел в залу, где спала Ольга. Лег, кое-как втиснулся, бедняга, с краю, она спала на спине во всю кровать. А сверху нависал «Бисмарк».
Сергей гладил шелковистую ногу Ольги, линкор смотрел из темноты.
– Что, нравиться?
– Чудо, не девушка! – с готовностью ответил линкор.
– А это видел?– Сергей задрал Ольге юбку, упер пальцем в черную меж ног матерую поросль.
– Вижу,– прошептал линкор.
– Х-х-хэх! – в сердцах дернул головой Сергей. – Видит. А может, и у тебя это есть?–
– Что ты, я же линкор!
– Ну, а вдруг?
– Я боевой корабль, я в ранах – с дрожью в голосе начал линкор. – Я весь…– Замолчал.
– Говори: есть? – безжалостно донимал Сергей. Линкор молчал.
– Есть у меня одно местечко, – чуть слышным голосом.- Знаешь, это чтобы ржаветь меньше, под рулем заплата из анодированного металла. И так это место чешется, так чешется,– он замолчал. – Хоть почесал бы кто…
У Сергея из груди поднялась волна. Теплая, упругая, ударила в голову.
–А-а-а! – заорал он.- Значит, и у тебя чешется?! И у нее? А я, значит, на всех вас один чесальщик! Да? Чесальщика нашли!!!
– Гады,– он заплакал пьяными самогонными слезами.– Вас только в дом пусти, вы на голову садитесь.
Замолчал, лишь слезы и сопли текли. Вдруг громко продекламировал, смотря в угол:
– Ли-ней-ный корабль! А? Лилейный, сексуальный…– и опять заплакал, скуля чуть слышно: –Эх, вы. Ничтожества.
Побрел на кухню кидать в себя рюмахи с самогоном. В тишине только стекло там звенело минуту-другую. Потом он сказал: «Слабак.» Еще стекло звенело, он чекался с графинчиком. Потом заорал:
–Много горя над обрывом!– Помолчал. – А в обрыве зла-а-а-а! Мать твою!!! Мать твою!!! Мать-перемать-мать!!! – орал он и матерился что было силы, и уже не плакал.
Через две недели она его бросила. Просто сказала, чтобы больше не звонил. Он пролепетал в трубку, что, мол, как же так, Оля, я тебе подарочек на день рожденья приготовил… Молча положила трубку.
Почему, что случилось? Он вспомнил, что последние встречи не кричала она уже: не надо! А может, Оленька заразилась дурной болезнью?
Больше он ей не звонил. Он всегда так поступал последние годы с женщинами. Ушла и ушла. И не гадал больше, а зачем? Сказал же в «Бесах» великий знаток человеков: «Неисследима глубина ее женского сердца даже и до сегодня». Гадать. На фиг надо!
СЕРГЕЙ
Глав 1
Без кошки, без Ольги, без работы жизнь совсем не заладилась. Угрюмый, ходил он по дому, делать было нечего, жизни не было – так, существовал. Не разговаривал с линкором, тот тоже отмалчивался. Неподвижно лишь висела в углу его жалкая рябая морда, вся в конопушках-вмятинах от крупнокалиберных пулеметов. Сергея это начало раздражать.
– Эй, как жизнь?– спросил он как-то с кровати.
– Живу, с тобой не тужу,– обрадовано ответил линкор.
Сергей помолчал.
– У меня был пес, овчарка. Целыми днями лежал у порога, ждал, когда гулять пойдем. Хороший был пес. Вот только постоянно, часами за мной наблюдал: когда гулять пойдем? Смотрел, смотрел… Гипнотизировал, я так и назвал его: Ждущий Приказаний. Ты не из той же породы?
– Нет, но ведь и меня люди строили, чтобы пользоваться мной, управлять, командовать.
– Вот-вот! Я как раз не из тех, кто любит покомандовать. Ты долго будешь меня гипнотизировать, а, мать твою!
Линкор молчал.
– Значится, так. Ты, если хочешь, будь здесь, но нечасто. Повисел часок-другой, и хватит. Стой за стенкой. Надо будет – позову, понял?
–Понял.
–Исчезни.
Линкор исчез.
Избавившись от последнего постояльца, Сергей теперь целыми днями сидел дома, изредка калымил, денег много было не надо. Лишь в ненастные дни, в затяжные дожди с удовольствием ходил по городу. Особенно любил тайфуны, а когда началась зима – сумасшедший северный ветер со снегом. Тогда тоже словно сходил с ума, ходил по улицам и вслух читал Блока. Блок любил ветер. Ветер кончился – Блок умер, это Сергей тоже помнил, на всякий случай.
Это когда трезвый. Когда пьяный – любил, когда ему навстречу кто-то напротив ветра шел. Одна у него тогда радость была: встретить в тайфун или в сильный ветер со снегом человека. Женщину, пацанов – без разницы.
– Девки! – кричал он, или: Пацаны!– или: Мама, давай споем!
– А кого?
– Ррам– штаййнн! – рычал он сквозь бурю.–Только Rammstein!
– Фу, не буду петь с тобой!– говорила она и уходила.
– Хорошо, давай Высоцкого! – догонял, брал под руку и в слепящий неистовый ветер кричал: «В кабаках зеленый штоф и белые салфетки, рай для нищих и шутов, мне ж как птице в клетке»! – А потом она тоненько выводила: «И боец молодой, вдруг поник головой, комсомольское сердце пробито…».
Хорошо было!
Раз – ему тоже понравилось, – его просто несло в спину ветром, давило на юг – встретил четверых. Уверенно шли навстречу ветру, гребли ногами снег, шли по делам.
– Пацаны! – закричал он и бросился к ним. – Пассионарии! Как я вас люблю! Дайте закурить.
– Чо, Леха, навалять ему за пассионариев?
–Не, вишь, пурга, не в себе человек.
Дали сигарету, дальше пошли.
В погожие же деньки, когда слабаки нежились на солнышке, тенью скользил до ближайшего магазина и, как волчара, забивался дома за закрытыми шторками. Сидел и ныл: надоело, надоело, надоело все… Совсем слабым стал. А в полную луну совсем уж не мог спать и даже сидеть дома, нервничал, глотал валериану и пустырник и целыми ночами шлялся по улицам. Неделями не заглядывал в угол, был одинок и зол. Иногда прикладывался к самогону. Рюмаха, другая… Ложился на кровать, тушил свет, начинал дразнить:
–Эй, линкор.
– Да? – линкор с готовностью выкатывал из стены рябой форштевень. – Выпил? Полегчало?
–Не твое дело. Не полегчало. Ты еще долго жить-ржаветь будешь?
– Ну, а как же! Броня у меня крупповская, я....
– Ясно-море, понял тебя.– перебил Сергей. – Фашист тот еще. Душегуб. От «Хууда»-то, от
1500 человек три человека в живых осталось.
– Обычай-с войны-с – упавшим голосом, тихо ответил линкор.
Сергей помолчал.
– Отдай-ка левый якорь.
Забарабанила якорь-цепь, огромный якорь остановился рядом. Сергей похлопал по нему ладонью:
– Я с тобой прощаюсь. Объяснять ничего не буду, но дружба наша закончена.
Еще помолчал.
– Ты классный корабль, лучше всех, - голос его подрагивал. – Но кроме оскорблений от меня уже ничего не дождешься. Все. Прощай.
Повернулся на бок, сделал вид, что заснул.
Глава 2
Неизвестно, долго ли продолжалось бы это его странное существование, – под конец тысячелетия в стране грянула Бархатная, по сравнению с предыдущей, революция. Народ начал делиться, слоиться… На этом и кончился его личный «застой». Сергей сразу поделил всех на «мы» и «они». Он и сборщиком дикоросов стал отчасти, чтобы не платить налоги, не работать на них. «Ни рубля денег, ни голоса на выборах» – его девиз. Когда на Центральном рынке к нему подходил коренастый кореец и требовал за место сущую мелочь, в которой ему не отказывали даже нищие бабки, – один Сергей молча ссыпал ягоду из ведер в короб и уходил. Полулегально оформил субсидию как социально неимущий и почти ничего не платил за квартиру, пробурил дыру в подвал ЖЭКа и качал оттуда электроэнергию «напрямую от Чубайса». Революция эта дурацкая как-то, в общем, его взбодрила, ожил он.
Как-то по заданию приятеля-эколога он неделю патрулировал лесной заповедник в центре острова и там же познакомился с бригадой браконьеров. Смешанная ОПГ из местного поселка и из Комсомольска-на-Амуре занималась заготовкой икры. «Крышевал» их Ваха, чеченец, зять мэра района. Были еще рабы для черной работы, Ваха специально привозил городских, беспомощных в тайге мужчин и женщин. Там Сергей и застрял на несколько лет – с июля, с подготовки к путине, до сентября. В заповедник они не лезли, побаивались Экологическую Мафию Сахалина, пороли лосося на его границах. В остальном у Вахи все было схвачено, обижался он только на собственную безопасность МВД: – «Не берут у меня денег, икра не нужна. Кто их финансирует?» – удивлялся он.
Работа Сергею нравилась– ведь это была «их» рыба. Когда Ваха привозил им водки, Сергей часто пьяный бросался в речку с топором в самую гущу рыбы, рубил наотмашь:
– Рэж их поганое стадо! Да, Ваха? Всэх чужих баранов пэрережем!
Чеченец ничего не отвечал, смотрел на него внимательно, с улыбкой Джоконды – то ли улыбался, то ли злился…
– Они здесь еще трубу с нефтью проведут, – сообщил Сергей Вахе. – Мы еще к трубе подсоединимся, пососем молочка от бешеной коровки,– говорил он ему, и чеченец заинтересованно поднял брови. Так что совесть у Сергея была чиста, с приятелем-экологом дружить продолжал.
А работа была такая.
Одним браконьерским ударом, сбоку под правый грудной плавник рыба рассекалась, обратным движением руки из плоти вырывалась пара ястыков икры, маленькие «рыбьи яйца». В считанные минуты берег устилал штабель кровоточащих трупов. Снова заводили невод, снова шкерили рыбу. Однообразная работа отупляла, иногда Сергей примечал, что вода в реке течет какая-то мутная, «а, это же кровь…», думал он вяло, вспоминал «Валерик» Лермонтова: «…но мутная волна была тепла, была красна…», разгибался и вдруг как-то по-новому видел все вокруг, с удивлением разглядывал свои по плечи окровавленные руки, одежду, всю в брызгах крови, даже лица товарищей-браков были измазаны ею. Иногда пятнистые, как лица беременных женщин, пухленькие от икры самочки вдруг напоминали ему его беременную кошку. Тут он уже не думал – вскакивал с руганью и бросал занесенную над рыбой финку, а товарищи смеялись: опять Серегу переклинило…
Через год Сергей вошел в доверие к Вахе, все чаще сидел где-нибудь в засаде, охранял рабов и бригаду с двустволкой или тяжелой японской «Арисакой». Был у них и тротил, были и мины-снаряды с Харамитог, но пока этого не требовалось.
Очень скоро обандитился Сергей напрочь, рабов, слабаков городских, терпеть не мог, закопал уж двоих, все они рыли-пахали у него по-черному, даже Ваха его одергивал за жестокость, кончилась его жалость на кошке и Ольге – и лишь одно было исключение, постоянное и регулярное: таймень. Ведь это была не «их» рыба, большие бабки на таймене не срубишь, никто его не жалеет, а значит – его он был таймень, Серегин. Таймень на острове среди рыб – линкор, самый сильный. Крупный таймень очень ценился, очень редок он стал, браки всегда отдавали его «крыше», те – дальше, в самый верх. Но не в бригаде Сергея. Он заставлял их выпускать и маленьких, и больших и не говорить Вахе, они слушались, а то… Везде у него растяжки, мог и перепутать «свой-чужой», хлопнет из засады из «арисачки», и поплывешь в море заместо тайменя.
Последние годы он работал в банде технологом. С головастым братаном Витюхой Зайцевым они разработали горячий, без глистов и консервантов способ обработки икры, еще и по-другому он делал: выдерживал банки в автоклавах 5 часов при температуре 68 градусов. Такая икра при комнатной температуре хранилась несколько лет, и купцы брали ее не пробуя и не торгуясь. Уважаемым человеком стал Серега, покрикивал на бандитов, с Вахой наравне.
А потом все закончилось. Как? Почему? Ну, это не очень важно. У бандитов жизнь короткая, а детективы мы не пишем.
Глава 3
Прошло много лет, все-то Сергею надоело, все. За семьдесят ему уже было. Опять начался его личный «застой», но уже опасный, окончательный застой. Раньше хоть молодой был, кричал: надоело!– с жиру бесился, а сейчас и того нет. По утрам болела голова, словно с похмелья был, а ведь давно уже не пил по-крупному. Это сужались сосуды в голове. Немели и мерзли ноги.
Когда роился мелкий, как крупа, снег, в этом рое всегда видел линкор и кошку. Кошка была такой, как у него в постели с головой на подушке, кружилась медленно в одной плоскости. И вроде как ей было там хорошо. Линкор же крутило быстро-быстро и беспорядочно – и через корму, и лагом, – как отслуживший свой срок военный спутник-болванку, и не было уже в нем ничего живого. «Мой бедный линкор», – думал Сергей. А вскоре с удивлением увидел там Ольгу. А ведь она его моложе была, да и дольше живут женщины. Она не крутилась – качалась тихо, как маятник. Было видно, что чувствовала она себя неуверенно, неуютно. То кошка по лицу хвостом проведет, то линкор задерет пушкой юбку. И там ей юбку задирали. «Бедная Оля»,– подумал Сергей и заплакал.
Меж тем опять наступили новые, удивительные времена. Как сразу после Бархатной революции девяностых, когда никто и представить не мог – что будет с островом через 10–15 лет, – так и сейчас все продолжали жить сегодняшним днем, не думали и боялись будущего, а оно наступало неотвратимо.
Лосось был вырезан, нефтяники досасывали последнюю нефть и лихорадочно искали новые месторождения. К трубе подобраться не удалось, от месторождений на севере до Анивского залива ее плотно охраняли китайские автоматчики, банда Вахи отступила с потерями. Все месторождения принадлежали арабам пополам с китайцами, земля пока еще была русской. Держались еще местные корейские кланы, в приличной резервации жили народности Севера, русские продолжали уезжать за Урал, на историческую родину.
Свободных людей на острове почти не осталось, все были членами разных союзов, мафий, землячеств, мелких банд и группировок. Словно средневековые бароны, в виллах под охраной жили за городом богатые люди и администрация острова, в городе жизнь обесценилась, бедняки рвали друг другу глотки. Без боя теряла позиции Экологическая мафия, уже нечего было ей охранять, в тот год на первое место выдвинулись и наводили ужас беспредельщицы «Сестры-амазонки», боевая организация, отколовшаяся от союза матерей–одиночек, и уже для многих стал траурным бывший праздничный день 8 Марта.
Какой-то перелом обозначился, когда на горе рыбакам-корюшатникам в Охотск, в залив Мордвинова пригнало с севера лед, весь тусклый от нефти. Это от Шантар приволоклась здоровенная стамуха и таки подмяла, подрезала одну из плавучих буровых. Начались волнения, забузили даже маргиналы, большинство населения острова. Странно кстати, в море рухнул вертолет с губернатором и проститутками на борту. На похороны, а потом и на внеочередные выборы с Москвы, с Багамских островов – со всего мира на гибнущий остров слетелась богатая сволочь. Но многие говорили, что кардинально помочь сможет только астероид. К земле приближалось небесное тело диаметром 10 км, ученые высчитывали – упадет? нет?– и многие искренне верили, что если упадет – это будет и наказание, и дар Божий вместе. Партия «За астероид» набирала хорошие голоса.
Это произошло зимой, на второй день после похорон губернатора. Еще растерянно кликушествовали местное ТВ и попы по церквам, еще не разошлись толпы угрюмых и равнодушных людей. Сергею было не до похорон. У него уже был один удар, с искаженным лицом и мутным рассудком он бессмысленно шлялся по улицам. Вышел на широкий проспект, весь усыпанный давлеными цветами: георгины, розы, гвоздики… которые остались здесь после прохождения колонны с погибшими в склеп-мавзолей в центре города. Вряд ли он этого захотел бы, губернатор. Но народ на острове вполне был достоин своих правителей (он был хуже их), и поэтому имел что имел: склеп. Потом пацаны стали рисовать на склепе силуэт корабля с фашистским флагом, и там поставили пост.
Сергей брел по проспекту, каждый квадратный метр этих цветов, бывших еще вчера живыми, стоил больше его месячной пенсии. Начинало пуржить, опять пошел мелкий снег. Тут он и упал, прямо мордой в замерзшую цветочную кашу и впервые в жизни потерял сознание. Долго все обходили старика в ветхой одежде, потом от рядом стоящей мечети подошла семейная пара ваххабитов. Мужчина остановился, принюхался:
– Не надо вытрезвитель, скорую давай.
Женщина в чадре нажала кнопку спутникового навигатора, приехала машина и забрала в белом снегу грязный холмик тела.
А сам Сергей, словно ракета, мгновенно пролетел сквозь пургу и очутился в облаках у черной глыбы линкора. Рядом с кораблем стояла Ольга, смотрела на Сергея и удивленно и радостно ему улыбалась. У ног – кошка, хвост трубой. Обомлел Сергей, увидев их, стоял столбом. А потом от дикой радости он закричал, закричал:
–Что за бардак! Что за сироты здесь стоят!
Ольга испуганно распахнула глаза, кошка за ней спряталась.
– Ты что, совсем застарел-офигел! – продолжал кричать Сергей на линкор. – Отдать оба якоря!-
Тяжко хрипя, с визгом пошли вниз якоря. Сергей посадил на один Ольгу с кошкой (молча: ведь это она его бросила!), залез на другой. Якоря без приказа пошли вверх, через канатный ящик Сергей выбрался на палубу и помог Ольге. Огляделся. Работы предстояло много, на годы вперед. В первую очередь собрать кости героев и захоронить рядом в облаке. Целый месяц у него ушел только на адмирала Лютьенса. Он собрал все его косточки до единой, склеил и посадил в привычное ему адмиральское кресло в боевой рубке.
По вечерам Ольга гремела кастрюлями на камбузе – просто так, по привычке, ведь есть не хотелось. Иногда Сергей брал щетку по металлу, спускался за борт и обходил линкор, заглядывал в чудовищные раны-пробоины. Залезал под руль и, стыдясь, и стесняясь себя, драил щеткой линкору его интимную заплатку. Он стал добрее, ему было хорошо здесь. Из прошлого вспоминалось только хорошее. Фильмы. Как-то гуляя, они зашли на бак, там уже сидела кошка и таинственно жмурилась. Ольга встала на самый нос корабля, оперлась о фальшборт и, как в «Титанике», расставила руки… поплыла… Его женщина плыла в облаках. Он подошел сзади, обнял ее и так сладко им было, так сладко…
– Очнулся, красавчик– услышал он голос, открыв глаза. – Что, так и будешь лежать? Устала я убирать-обтирать тебя, неделю пролежал ты без памяти.
Это был голос какой-то мерзкой старухи в белом халате. «Встать!»– первая была мысль. Но тела после паралича не было, он не мог шевелить ничем, только два ужаса метались в орбитах мертвой головы.
Она ушла, он один остался в палате. Ему повезло, это был хороший хоспис местной мусульманской общины. Белый кафель, много воздуха, света, у каждой кровати толстый Коран в красивом сафьяне – напоминание отбросам общества об их последней надежде, всемилостивейшем Аллахе. Обслуга была русская, к этой палате были прикреплены красавица метисочка Лена (папа кореец, мама русская), а «мерзкая старуха» была добрейшая санитарка баба Вера.
Но что ему было до их красоты-доброты, их богов и Коранов!
– Убейте меня! Убейте меня, убейте меня! – кричал он глазами.– Суки, падлы, убейте меня, убейте меня!
– Вот! (он выговаривал только это слово) – вякал он и указывал ей глазами на скальпель, или ножницы, шприц, резиновый шланг – все, чем они могли его прикончить.
– Да, правильно, вот! – ласково отвечала она ему как ребенку.
– Вот-вот-вот-вот-вот-вот…– заливался он, негодуя.
- Какие мы сегодня веселенькие.- вставала и уходила. Они так и прозвали его: Вотвотом. Или Вотвотиком, по настроению.
Если бы его мучили бандиты – это было бы понятно и… простительно! Понять – значит простить. Но его мучили обычные люди, которых он всю жизнь хорошо знал и любил, и это было ужасно, ужасно. А все его мольбы – все это было, конечно, бесполезно. В стране не было даже смертной казни, чего требовало 90% населения, а о легализации эфтаназии не могло быть и речи, милосердным врачам-«убийцам» по-прежнему давали пожизненные срока. Государство было вынуждено прятать Вотвотов по палатам № 6, где их никто не видел, и они погибали там в страшных мученьях. Задавленная международными правозащитными мафиями, страна давно уже не могла проводить самостоятельную политику, и нельзя уже было в ней ни жить, ни умирать. Да разве это была: страна? Только тайфуны и свирепые северные ветра оставались в ней сильными и непобедимыми, и только за них, да за «разливы рек ее, подобные морям», за ее женщин страну еще можно было любить, а мужчины – все были слабаки.
Через неделю он мог «говорить» только по утрам, парно: «Вот-вот, вот-вот», к обеду глаза заливало голубой блевотой, и он был как мумия, никому не мешал.
В эту ночь Леночку всячески оскорбил и окончательно бросил богатый араб-саудит из нефтедобывающей компании. С опухшим от слез лицом, только она вошла в ординаторскую, только баба Вера сказала: что? – она бросилась с рыданьями к ней на шею. Домой идти отказалась, надо было пережить горе на людях, разбавить его работой. И она побежала к Вотвоту, покатила его на ненужные процедуры. Сейчас она завидовала даже ему… что ж… ведь ей не хотелось жить. А он все «вот-вот» да «вот-вот». И она почувствовала ненависть к нему, ведь это был какой-никакой мужчина, а она ненавидела их сейчас всех. Не прошло и двух часов, как Шакир сделал ей в попу инъекцию коньяку, затем высосал его с кровью, потом красными вурдалачьими губами сказал ей: «Ты блядь!»– и ушел.
– Блядь-вот, блядь-вот, – лопотал как всегда, Вотвот, и комната запрыгала у нее в глазах.
– Ах, ты с-сволочь, сволочь! – завопила она. – Плиз урина!– она схватила судно с его мочей, начала лить в беззубый рот. Он сжал губы – она всунула ему в рот свои пальцы: – Пли-и-из!– визжала она, и лила. Он выблевал мочу ей в лицо. Тогда она выхватила откуда-то из-под халата то, что никому никогда не показала бы, то, что всегда носила с собой, свое горе, свой стыд: здоровенный фаллоимитатор, и воткнула ему в горло. Минута– и все было кончено. На крики прибежала баба Вера, потом тихо вошел врач-невропатолог и плотно прикрыл за собой дверь.
А Сергей опять очутился возле линкора и не раздумывая бросился в облачко ржавой пыли от рухнувшего рядом якоря. Опять что-то ухало внутри корабля, и резали слух звуки фанфар в его честь, наверху истошно мяукала кошка, и Ольга прыгала и махала руками – а он лез молча, с выпученными глазами, он ничего не мог ей крикнуть, потому что сжимал в зубах самое драгоценное, что мог ей подарить: так жестоко ему подаренный фаллос.
Так Сергей окончательно воссоединился со своей семьей: с линкором, с Ольгой и кошкой. Внизу рыдали, суетились, заметали следы преступления, а здесь… А там им четверым было так хорошо, как я искренне желаю тебе здесь, дорогой читатель.
© Владимир Грышук, Американская деревня, периметр, полнолуние 8 декабря – полнолуние 8 января 2004 г.