Во время тренировки будущий космонавт садился в скафандре в кабину «шарика», по переговорному устройству воспроизводился звук старта ракеты, и Галлай говорил: «Поехали!», после чего начиналось воспроизведение штатных и внештатных ситуаций полёта с ручным или автоматическим включением тормозной двигательной установки. В тренажёре находился планетарий с чёрным звёздным небом, макетом Земли — они поочередно были видны через иллюминатор, так что у обучающихся складывалось ощущение реального полёта. Один из космонавтов тренировался, остальные смотрели, учились на ошибках товарища.
Для контроля за физической готовностью к тренировкам первой шестёрки будущих космонавтов, за их самочувствием и утомляемостью Даревский и Галлай пригласили «своих» медиков-физиологов из 28-го отдела. Ими стали Андрей Михайлович Клочков и я. Наше участие ограничивалось тем, что мы наблюдали за тренировками, расспрашивали будущих космонавтов, чтобы определить — не очень ли они возбуждены или утомлены, иногда считали частоту пульса, что-то советовали сотрудникам 47-й лаборатории, проводившим тренировки.
Павел Попович как-то, улыбаясь, спросил меня:
— А можно обмануть врача, взять да снизить частоту пульса и артериальное давление?
— Можно, и так, чтобы врач не заметил, два-три раза глубоко вздохнув, с силой выдохнуть, будто кашляешь.
— А повысить давление?
— Надо затаить дыхание, напрячься и незаметно сжать кулак свободной руки. И пульс участится, и давление возрастёт.
— Доктор, чему Вы нас учите? — среагировал Быковский.
— Думаю, — ответил я ему, — космонавт может знать всё, и должен быть честным. Если заметят эти ухищрения — отчислят. Я ведь сообщаю вам «пробу на честность».
Мне не запомнилось никаких эксцессов во время тренировок в 47-й лаборатории, они проходили деловито, напряжённо, но спокойно. Галлай умело смягчал шутками эмоциональное напряжение участников.
Психология тогда в СССР не вполне признавалась наукой, а мы, сотрудники 28-го отдела, назывались «врачами-физиологами». Кроме тренировок, у космонавтов были уроки по риторике, актёрскому мастерству, навыкам ведения интервью, но этим руководило военное ведомство, не мы. Надо сказать, что важнее было не обучить, а отобрать талантливых людей. Этим командовал и лично занимался суперталантливый человек, генерал Николай Петрович Каманин. За пять минут разговора с любым собеседником он угадывал его прошлое и будущее — чувствовал, на что человек способен. У первой двадцатки кандидатов в космонавты, а тем более у первых шести, была способность к суперподчинению своим руководителям, она впоследствии должна была позволить преодолеть любые соблазны и провокации в будущих поездках по зарубежным странам. А второе качество, которое предъявлялось лётчикам — стать после полёта в космосе яркими представителями великой страны, быть способным выступать перед миллионами людей всего мира.
Как я уже писал, вместе с шестью будущими космонавтами в нашем отделе поселились два офицера, которые отличались тем, что они ничем не запомнились ни мне, ни моим коллегам: будто их и не было. Они сопровождали шестерых лётчиков, когда те шли тренироваться в 47-ю лабораторию.
Гагарин сразу понравился Королёву, это заметили все — и даже обслуживающий персонал относился к нему как к будущему первому космонавту. Он поражал исключительной душевностью, открытостью и мгновенно проникал в душу собеседнику. С первых секунд возникало ощущение, что вы с ним знакомы давно, хорошо и вообще добрые приятели. Это свойство врождённое, я потом его изучал. Если при этом человек не глуп, он становится хорошим руководителем, разведчиком, переговорщиком с террористами. Эту способность можно развивать. В той или иной степени она была у всех лётчиков отобранных Каманиным. Но только у Гагарина этот талант был врождённым и абсолютным. К тому же Юрий всегда был одним из лучших по всем параметрам — медицинским, психологическим, профессиональным. Если вывести средний балл, он у Гагарина был самым высоким в отряде первых космонавтов.
Шестеро лётчиков, которые жили и тренировались в ЛИИ, были очень дружной компанией. Титов выделялся мягкой интеллигентностью, на вид был приятным добрым школьником-отличником. Эта его интеллигентность ни в коем случае не довлела над другими. Волевой интеллектуал Попович даже для Каманина остался загадкой. Он весело смешивал русские и украинские слова, но за всей его веселостью чувствовалось, что чего-то он недоговаривает, многое знает и держит в себе.
Ни у одного из них не было недостатков, мешающих формированию образа советского космонавта. Николаев на вид был насуплен, неразговорчив — мне так и не пришлось с ним разговаривать в обыденной обстановке. Быковский производил впечатление человека полностью уравновешенного, спокойного, без эмоциональных перепадов. И весёлость, и чрезмерное спокойствие других будущих космонавтов, с психологической точки зрения, были защитной психологической реакцией перед тем напряжением, которое им предстояло во время тренировок и экзаменов.
Как известно, первых шестерых будущих космонавтов выбрали лично Королёв и Каманин. К сдаче выпускных экзаменов были допущены все: капитаны Быковский, Николаев, Попович, старшие лейтенанты Гагарин, Нелюбов, Титов.