Семья - поразительная штука. Я никогда не думала о прадедушке, что, например, люблю его или, там уважаю. Он просто был частью меня, я как бы прорастала из него к свету. Его олимпийское спокойствие помогает до сих пор сразу не падать, когда штормит. В свои девяносто два он рано вставал, умывался, аккуратно расчёсывал на косой пробор свои почему - то не седеющие волосы, брился каким - то допотопным чудовищным агрегатом, которым современному человеку легче голову отрезать, чем щетину сбрить, протирал щеки одеколоном «Саша» и шёл в огород, потом к кроликам в сарай. Часов в 11 завтракал и снова возился на огороде до обеда. Я была такая маленькая, что он - это ещё была я, и бабушка, его дочка была я, и мой дед - тоже была я. Прадедушка не пил, не курил, никогда не сквернословил. Его дочери его боготворили по - хорошему, без самоуничижения. Без шизы. Они одевали его в свежие наглаженные рубашки. Весь он благоухал садом и благородной старостью. Вечером мы смотрели телевизор. Например, «Играй, гармонь». Дедушка немного юродствовал с чужими, и был прав, я чувствовала - с ними по - другому нельзя. Например, заходил молодой сосед, видел, как мы слушаем гармошку, и насмешливо, без «здрасьте» бросал деду:
- Ну что, старый? Балдеешь?
- Болею, болею, сынок - отвечал дедушка, закрываясь от неприятного человека в скорлупу бестолковой старости. Пра прекрасно знал, что это такое - балдеть от музыки. Я над такими вещами успешно с ним работала, да. Пра никогда не затыкал меня, когда я болтала и никогда не гнал меня, если я ему типа «помогала». Поэтому я знаю, как ухаживать за кроликами и хрюшками, как замешивать комбикорм, как свежевать кроличьи тушки и натягивать их шкурки на треугольные рамы для просушки. Еще он читал мне наизусть Некрасова. Под самый конец блаженной жизни прадедушки его пасынок, сын покойной его второй жены, как то, когда пра был дома один, решил его, скажем так, его грабануть. Он пришёл в избу, которая никогда не запиралась и начал шарить по шкафам и сундукам, игнорируя своего уже очень пожилого и очень тихого по жизни отчима. Когда, заграбастав какое - то добро он вышел в сени, перед ним стоял мой прадед с охотничьим ружьем наперевес. А надо сказать, что пра был страстным охотником на уток и зайцев. К концу жизни, правда, он только за грибами ходил. На охоту сил не было, но ружьё содержал в полном порядке. Он прятал его от меня под крышей, на чердаке, для тепла засыпанном сеном. Залезть на этот чердак можно было только по деревянной приставной лестнице. Пока тать копошился в хате, пра этот номер проделал: залез, взял, слез, зарядил. Пасынок попробовал свалить, попер на деда со всем, что нахапал. Дед произвёл предупредительный выстрел. И начал перезаряжать ружьё. Злодей такого точно не ожидал, дико перетрусил, бросил вещи и дал деру. Но этим все не закончилось. Этот чудик рванул в милицию и накатал на пра заяву, что тот на него напал. Ну то есть ни с того, ни с сего. Менты, с которыми этот гад скорешился, приехали на своём уазике, зашли в дом, который пра так и не научился закрывать от чужих, ибо не было в деревне таких, и забрали нашего старца в кутузку. Соседка позвонила бабуле и она рванула из Москвы спасать своего дорого папочку. Но пра уже прекрасно справился сам, спрятавшись в непробиваемый панцирь под названием « я беспомощный глуховатый дурачок» И даже как - то их убедил, что никакого ружья у него нет. Я так понимаю, защищаться пра научила коллективизация. Когда в деревню приехали две его дочери и два дюжих молодца - внука, все было тихо, пра смотрел телевизор, уютно шумел аллюминиевый чайник, вещи лежали в на своих местах. Бог весть, куда делся вероломный пасынок. О произошедшем свидетельствовала лишь небольшая дыра в стене. Бабушки мои выпили корвалола, чая, снова корвалола, внуки - чего покрепче. Дружно поужинали, переночевали и приняли решение на зиму по очереди забирать отца к себе в гости. У нас он гостил у первых. Приехал в белом тулупе и в белых валенках и с посохом. Такой старорусский Гендальф белый. А дом его в деревне потом все равно обнесли. Да и хрен с ним. Примерно с этой же самой поры у единственного сына прадедушкиного пасынка начала сохнуть нога и отсохла до того, что он мог ходить, только очень сильно хромая и опираясь на палочку. Потому что праведников не надо обижать - они же все равно не обидятся. И значит обидчикам прийдется иметь дело самим Провиденьем.