В двенадцатом часу дня Кружелицу поразил личный звонок Перцова, который голосом, не предвещавшим ничего хорошего, обязал ее к двум часам пополудни собрать весь педколлектив для встречи с ним. Сразу же были отменены занятия и учителя вместе со срочно «подтятыми по тревоге» сменами техничек стали приводить в порядок свои кабинеты.
Василий был в страшном раздражении. У него из-за приезда Перцова сорвалось очень важное мероприятие в «Дружине Дружной» - ее Итоговый сбор.
Вообще, Василий после запоя вновь ревностно вернулся к своим обязанностям. Как учитель он поражал детей своим рвением и желанием их чем-то удивить и увлечь. Они – особенно после серии его экспериментов с «приостановкой преподавания» - давно не видели таких искрометных и увлекательных уроков с разного рода «презентациями», «воркшопами», «кейсами», «синквейнами» и «сиквелами», где Василий, как бы в насмешку над всеми этими новомодными веяниями, их широко использовал – то ли с целью разобраться в этом самому, то ли затем, чтобы показать, что это все яркая мишура, за которой далеко не всегда стоит стоящее педагогическое содержание.
Ну, а как организатор, он, отблагодарив своих, подменявших его почти два месяца ДК (дежурных капитанов) – Спанчева Борьку и Сабадаш Сашу, последний сбор решил провести совместно с ними. И это должна была быть грандиозная «Шоу-феерия «Подвиньтесь – Лето!..» под лозунгом «Главной школе – главные дела!», где каждый отряд должен был представить творческий отчет о прошедшем годе. А завершиться все это должно было выбором самого дружного отряда и вручением талисману «Дружной» псу Дружку – почетной медали с названием и литером этого отряда…
Мало того, что все это готовилось, хоть и с большим желанием, но и с большим напряжением в виду конца года, а теперь все подготовленное срывалось – и из-за чего!?.. Приезда «дуролома» Перцова!?.. Раздражению Василия не было предела.
Незадолго до двух часов пополудни, когда собранные уже в полном составе учителя томились в 25-м кабинете, Сирина Борисовна позвала к себе Василия.
Она выглядела как-то странно – как будто прибалевала или не спала всю ночь – острые черты ее лица выглядели еще острее, и глаза в глубине неровных глазниц казались еще глубже и горели не очень здоровым блеском.
Василий сел напротив и всмотрелся в ее лицо. Удивительно, что Сирина позволила ему так долго себя рассматривать, не выказывая ни раздражения, ни нетерпения, которые в подобной ситуации проявила бы наверно любая женщина.
- Что плохо выгляжу?
- Да уж, не очень, Сир… Сирина Борисовна.
- Да ладно – Сирена так Сирена. Не напрягайся… - улыбнувшись одними губами, сказала Сирина; глаза при этом остались по-прежнему «на взводе». – Как ты думаешь, за что мне досталось такое имя? Я и сама думаю….
И она не договорив, задумалась, словно потеряв нить мысли.
- Ну, имена не выбирают…. Что уж тут говорить…
Василий почувствовал, что ему теперь трудно произнести любой вариант имени…
- Не выбирают-то, не выбирают, а только…. Не просиренела ли я жизнь свою – а?.. Вот оно что, может быть…
- Что вы имеете в виду?
Василий вновь внимательно всмотрелся в лицо Сирины Борисовны. Но та, по-прежнему спокойно встретив его взгляд, немного погодя, отвела глаза на оконный проем. И безо всякой связи сказала:
- Гулю забыть не могу…. Не отпускает она меня… Ты знаешь, она перед смертью просила тебе записку передать. Вот возьми….
И она протянула Василию небольшой незапечатанный конвертик.
- Я знаю, что там написано. Она уже сама писать не могла – продиктовала…. Да, может, она и права…. Нет, нет - ты не читай!..
Сирина дернулась к Василию, заметив, что он хочет вытащить оттуда сложенный тетрадный листок.
- Она просила меня отдать тебе на сороковой день после ее смерти, когда уже определится ее судьба…. Но я не знаю, буду ли на сороковой день…. А ты – тогда и прочитай…
Василий молчал, словно застыв с конвертом в руке и наполовину вытащенной оттуда запиской. Слова о Гуле вызвали в его душе болезненно мучительное чувство, как будто он что-то должен был и не успел сделать…
- Она знала, что умирает и просила позвать священника. И сказала ему: «Что здесь есть – я все уже знаю, расскажите, что там…» Ну, он ей и рассказал, что три дня она будет рядом с родными, потом до девятого дня ей покажут рай, потом до сорокового ее проведут по аду, а на сороковой день…. Да, поведут на поклонение к Богу…. Первый суд… Когда определится ее судьба до всеобщего Воскресения мертвых и Страшного суда… Она и просила: «отдайте ему, - тебе, то есть, - когда я уже буду знать, что со мной будет…»
Сирина Борисовна помолчала, потом тихо добавила, глядя в окно:
- Да, Вася, она еще была здесь, когда ее хоронили…. Она была здесь…. Я это чувствовала…
И вдруг добавила опять вне всякой связи:
- Ты, если что, Голыша-то в обиду не давай… Настрадалась она сильно…
- Что, если что?.. Сирина Борисовна…. Вы что удумали?..
Василий снова с мучительным чувством ощутил, как к боли за Гулю начинает примешиваться струя тревоги за Сирину. Но та по своему обыкновению вне всякой связи с предыдущим заговорила о другом:
- Перцович приезжает…. Да… Как ни прячь концы в воду, а они все равно сходятся… Тебе Петрович ничего не рассказывал?.. Ты, когда в поэме своей о мне сказал, что я к Перцову попала – откуда узнал?..
Сирина Борисовна запамятовала, что уже спрашивала об этом у Василия. Такие «провалы в памяти» в последнее время неожиданно стали появляться…
- Я, я…. Да я просто… Да просто так – в голову пришло и все… Я же говорил уже... Ничего мне Макс не рассказывал – поверьте, Сирина Борисовна…. Взяло так само собой – и поведалось…
Василий, говоря это, спотыкался языком и косноязычил, как редко с ним бывало. Словно попал опять в какую-то невидимую трясину, в которой чем больше дергается – тем больше погружается в нее…
- Ну, хорошо…. И я тебе поведаю, как все было на самом деле…. А то, может, другого случая уже и не будет, котик мой хороший… - произнесла Сирина Борисовна и вздохнула, словно набираясь сил. Какое-то новое и невиданное раньше Василием чувство проступило в ее «заострившемся» лице: когда людям признаются в чем-то, чтобы потом больше никогда в жизни с ними не встречаться…
- Петрович и Перцович – я их так называла…. Это еще в институте. Они – два друга, и оба ухаживали за мной… - Сирина Борисовна все глубже уходила в воспоминания, казалось, даже забывая о существовании рядом Василия. – Я-то еще тогда, в принципе понимала, кто из них чего стоит. Перцович, или Костик, - тот, конечно, как учитель, как педагог – ноль, это еще в институте было ясно… Он детей боялся как огня…. А уж смешил их своим тэками…. – это надо было видеть. Но была в нем практическая жилка… Точно… В общем, в жизни не потерялся бы – в этом я тоже не ошиблась…. А Петрович, Максик мой…. Ну-да, романтик…. Стихи, поэмы, гитара…. И дети от него всегда были в восторге…. Видел бы ты его, Вася, в молодости!.. Поверь мне, тебе не уступал… Это он сейчас…. Как Гуля сказала, хлябкий стал…. Да, так и сказала - хлябкий…
При упоминании о Гуле Сирина Борисовна резко втянула воздух, как бы сморкаясь, и глаза ее загорелись еще более сильным, но каким-то «лихорадочным» огнем…
- Ну так вот, котик мой…. Я знала, конечно, что семьянин из него получится неважнецкий – уж больно он сам себе нравился… Но сердце свое все-таки отдала ему… Точнее, хотела отдать… Я тоже в молодости была…. Возвышенного хотелось, а то вокруг в жизни все больше мерзость одна…. Это потом, как Гуля сказала, меня сломали…. Хотя сломали меня все-таки раньше…
Сирина стала сбиваться и теперь в глубине «провалов» ее глазниц уже блестел не огонь, а слезы. Василий слушал, затаив дыхание. Ему было больно, и он сам с трудом сдерживал слезы.
- В общем, когда он, Максик мой, мне признался в любви, я…. Мне тоже не захотелось его обманывать, чтоб все было по-честному…. И я тоже ему призналась…. Что уже не девственница…. Да, Вася, да, котик мой…. Было такое…. Изнасиловали меня…. Еще в детстве, почти в детстве…. Я еще и сама плохо понимала, что это такое…. Ну, так вот…. О чем я?.. А – да!.. Я так верила ему, думала - поймет…. Ведь он же романтик, мой Максик!.. Но нет… Я ошиблась…. Нет, ты не подумай…. Как в песне: «Ты о нем не подумай плохого…» Он не отверг меня, он даже не сказал ничего, он просто смешался…. Да… Просто замешкался, заколебался на… какое-то время… Не сказал сразу мне…. И у меня в душе все, знаешь, котик мой, сразу все оборвалось… Вот оборвалось – и все!.. И я уже не могла с ним быть…. Просто не могла… И до сих пор не могу…
Последняя фраза как будто вырвалась у Сирины помимо ее воли. И она переждав какое-то время, как будто снова собравшись с силами, стала рассказывать дальше:
- А Перцович мой, Костик взял…. Правда, ненадолго…. Вот когда, как ты писал в поэме, попала я к Перцову…. Тогда мы уже в селе были по распределению… Правда, я ему уже ничего не говорила заранее…. И, видно, Бог наказал… Ребенок родился уродцем…. Церебральный паралич…. И Костик мой меня…. В общем, расстались мы.... И с ним расстались…. Вернулась в город, уже устроилась в Двадцатую, и тут только узнаю, что Максик мой тут же работает…
- А ребенок?.. – на этот раз непроизвольно вырвалось у Василия
Но Сирина не сразу ответила. Сначала закрыла глаза, как будто пережидая приступ боли, и лишь спустя некоторое время смогла заговорить дальше:
- Я, знаешь, несколько раз давала себе слово и хотела взять его…. Из специнтерната… Но чувствовала, что не смогу…. Не смогу я так – всю жизнь мучиться…. Как Ариша с Гулей…. И только сейчас, может…
Но она не успела договорить, так как в кабинет заглянула взволнованная Кружелица:
- Сирина Борисовна, приехал!.. Идемте!..
И как только она снова скрылась, Сирина Борисовна, с трудом вставая из-за стола, сказала с мучительной улыбкой Василию:
- Ну, пойдем, котик мой, на Голгофу…
На самом деле она рассказала Василию хоть и правду, но не всю правду.
Она рассталась с Перцовым по ее собственному желанию.
Она и вышла-то за него замуж, чтобы «отомстить Максику», а после рождения ребенка-инвалида уже «видеть не могла» и «Костика», почему-то считая именно его виноватым «во всем». И как обескураженный «Костик» ни уговаривал ее, ни убеждал в том, что они «подымут» ребенка, что он все сделает для этого, порвала с ним.
А вот Константин Георгиевич ребенка действительно не бросил. Взять его из специнтерната оказалось невозможным – ему требовался постоянный медицинский уход – церебральный паралич оказался осложненным гидроцефалией и другими врожденными отклонениями, но Константин Георгиевич как отец сделал все, что от него зависело.
Собственно, смыслом его жизни стала помощь – причем, не только своему, но и всем таким, как он их называл, «обиженным» детям. Вот куда уходили все его «несметные доходы». В этом сельском заброшенном интернате на него просто молились. Он не только давал деньги на немыслимо дорогие лекарства, но и сам закупил сложнейшее оборудование для комплексной диагностики и сопроводительной помощи для всех находящихся в этом интернате детей. И даже на «свои» деньги произвел капитальный ремонт ветхого здания интерната.
И приезжал туда при первой же возможности. И это было главным утешением его жизни. Среди неходящих, едва ходящих, немых или едва говорящих детей он чувствовал себя легко и спокойно. Никто не издевался над ним, не потешался над его «тэ-э-к», не придумывал для него никаких гадостей…. Напротив, эти «брошенные» и «убогие» дети любили его так, как никакие здоровые и счастливые дети никогда не любили и не будут любить своих здоровых и счастливых родителей.
Те, кто могли говорить, называли его «папа Котя»…. Не «Костя», а «Котя» - сочетание двух согласных букв далеко не всем удавалось, и это произношение его имени потом навсегда закрепилось за ним. И это надо было видеть, когда чьи-то слюнявящиеся губки на измученном недугом лице при виде Константина Георгиевича пузырились и шептали: «Па…па… Ко…тя…», а искривленные ручонки тянулись навстречу…. «Папа Котя» мог часами сидеть, обняв такого ребенка, просто покачивая его или рассказывая какие-то сказки, которые тут же и приходили ему в голову. Или с необыкновенным терпением лучше любой нянечки кормил с ложечки чей-то едва шевелящий языком ротик, постоянно вытирая его слюнявчиком и поправляя съезжающую со специальной подушки головку.
Сирина Борисовна не знала, что их ребенок, не пережив десятилетнего возраста, уже умер…. Но для «Папы Коти» теперь родными стали все эти «обиженные дети», ради которых он действительно был готов на все. Когда он случайно стал свидетелем грубого обращения молодой нянечки с одним из таких «обиженных», Перцов пришел в ярость и едва удержался, чтобы не «разорвать на месте» эту «молодую сучку». Но добился, чтобы ее тут же уволили. А потом сам ходил по селу вместе с главой сельской администрации, уговаривая «самых добрых» женщин, как правило, многодетных матерей, устроиться на работу в интернат. Тем и своих забот хватало, но административная хватка Константина Георгиевича помогла и тут. Он, по договоренности с заведующей интерната, вполовину сократил смены для нянечек и стал платить им «надбавку», которая равнялась двойной государственной ставке. И проблема с должным уходом за «обиженными» была решена. Каждый раз, когда Перцов приезжал в интернат – а он это делал почти каждые субботы и воскресенья – нянечки подробно ему «докладывали» - рассказывали о всех подробностях жизни их воспитанников, а по-настоящему, их родных детей.
А когда кто-то из них умирал – а умирали такие детки часто, редко кто из них доживал до совершеннолетнего возраста – «папа Котя» брал все заботы по похоронам на себя. Причем, не только по погребению – с обязательным приглашением священника для отпевания – но и потом заказывал надгробия и сам их устанавливал на специально отведенном «для упокоившихся деток» месте в уголке сельского кладбища.
Удивительная подробность – все надгробия были с фотографиями, и если лицо у ребенка во время его жизни носило на себе печать недуга, Константин Георгиевич ездил в специальную фотомастерскую, где с помощью компьютерных технологий лицо «восстанавливали» так – как должен был бы выглядеть «нормальный» ребенок.
Сельский священник считал Константина Георгиевича чуть не святым, но когда предложил ему исповедаться и причаститься, тот отказался, пояснив, что он «в рай не попадет», так как грешит и не может не грешить ради всех этих «обиженных детей». Перцов так и оставил его в недоумении. Впрочем, в недоумении о его жизни были почти все люди, которые его знали, точнее - «не знали», не исключая и саму Сирину Борисовну.
(продолжение следует...)
начало главы - здесь
начало романа - здесь