– В каком-то интервью вас назвали «русским Умберто Эко», в Америке вас называли «русский Маркес». Согласны ли вы с этими определениями по отношению к себе, как вы относитесь к этим писателям и видите ли вы пересечение в вашем творчестве?
– «Русский Умберто Эко», это, конечно, почетно, но совершенно не соответствует тому, что делаю я.
Я люблю рассказывать о моей встрече с Умберто Эко. На одном итальянском книжном фестивале меня познакомила с ним моя итальянская издательница, и она ему говорит: «Вот это "русский Умберто Эко"», он подошел ко мне, пожал руку и говорит: «Мои соболезнования». Он был человеком с юмором. Но когда мы с ним серьезно заговорили, я ему сказал: «Я с огромным уважением отношусь к тому, что вы делаете, но я занимаюсь совсем другими вещами. Вас интересует история, меня интересует история души – это разные вещи».
Что касается Маркеса, то это было очень забавно. Первый раз меня назвали Маркесом, это было в Эмпайр Стейт Билдинг, на сорок пятом этаже. Была длинная программа со мной в прямом эфире и ведущий говорит: «Это русский Маркес», я тихо ему говорю: «Может вы что-то перепутали?», он говорит: «Нет, ничего не перепутал. У вас магический реализм» и делает мне страшные знаки, что я должен согласиться. Я говорю: «Ну пусть будет магический реализм, почему нет».
Но на самом деле, эти наименования только кажутся почетными. В них есть некоторый провинциализм. Получается, что я сижу где-то там и копирую кого-то. Даже такого великого писателя, как Маркес. Это, наверное, самый великий писатель XX века. Я его бесконечно люблю. Хотя я не могу сказать, что самый, есть еще пара-тройка тоже ничего, но Маркес гений в чистом виде. Я до сих пор не понимаю, как можно было написать «Сто лет одиночества», такая это книга великая.
Но чтобы Маркес не слишком «взлетал», хотя он ныне покойный уже, что называется, «и на старуху бывает проруха», при том, что я бесконечно люблю Маркеса, его основные вещи, но как-то я прочитал роман «Любовь и другие демоны» – чистый Коэльо, Маркес там и близко не лежал, хотя, конечно, писал он.
Дело в том, что у любого писателя есть взлеты и не то чтобы падения, а равнины, где они сравниваются со средними писателями своего времени. И даже у великого Маркеса такие равнины и долины были. Но мы должны судить по лучшим вещам, а лучшие вещи у него – неподражаемы.
Продолжая разговор о русских тех-то и тех-то, это тема для России в общем трепетная, потому что даже Пушкин для многих англичан «русский Байрон» или Лермонтов «русский Байрон»... Пушкина и Лермонтова там знают очень плохо, знают только великую тройку: Чехова, Толстого и Достоевского. Ну знают, конечно, и Набокова и еще каких-то более поздних авторов, но из ранних, из XIX века – только этих.
Я однажды был в Англии и читал лекцию о Лермонтове. В частности, я разбирал его стихотворение «Нет, я не Байрон, я другой». И я говорю, что действительно, многим англичанам Лермонтов кажется обратным переводом Байрона, но я как раз показываю почему это не так в контексте России. Я не буду сейчас говорить о своих выводах, это было бы громоздко, но после лекции встал один английский профессор и сказал: «Вот вы интерпретируете это стихотворение, как будто Лермонтов оправдывается «Нет, я не Байрон, я другой», а я всегда рассматривал это стихотворение, как будто он говорит, что он лучше, чем Байрон». Так что взгляды тут бывают разные.
Но общее в этих случаях то, что многих русских писателей и поэтов определяют через какие-то третьи имена, которые звучат в европейской культуре. На самом деле русская литература достаточно оригинальна и, например, Гумилева нет нужды определять как «русского Киплинга» и так далее. Потому что Толстого как русского кого-то не определяет никто и Достоевского и Чехова. И конечно, у нас есть то, чем мы можем удивлять, радовать наших читателей за рубежом. И если с Умберто Эко все понятно – это большой писатель, но мы с ним не похожи, поэтому и сравнивать нас не надо.
Например, такой писатель как Владимир Шаров, – такого писателя на Западе нет. И я был бы счастлив, если бы я жил где-то там в Англии и про меня сказали бы, что я «английский Шаров». У нас такие писатели есть.
Я понимаю, что людям на Западе нужно определять как-то кого-то, неизвестный определяется через известного. Но будем реалистами и будем понимать, что у нас есть своя хорошая литература и, может быть, в какой-то день мы прочитаем, что в Англии появился «английский Шаров».
И в конце сюжета я расскажу замечательный случай. Меня пригласили в Эдинбург на книжный фестиваль, а там по два писателя распределяется, один местный, один приезжий. И меня поместили с одним писателем, я ничего из его творчества не читал, он меня не читал. И я спрашиваю: «А по какому принципу вы меня к нему прикрепили», а они говорят: «А это "английский Умберто Эко"».