Первый раз я позвонила профессору Абрам Львовичу Штейну с пьяной студенческой вечеринки в честь защиты диплома друга Макса. Мой диплом был на носу, но как не отпраздновать с ребятами? Они обещали концерт живой музыки и кровавую Мери, а у меня уже почти все было готово. Звонок велел мне сделать мой научный руководитель. Мобильных тогда не было, но он нашёл меня с помощью моей гиперобщительной мамы. И сказал мне, интонируя веско, как министр Лавров: Срочно, Светлана, срочно звоните! Это ваш новый шеф, я вас ему передаю. Он нашел для вас оппонента на защиту.
У меня не было времени протрезветь. Поэтому, вместо фразы «Добрый вечер Абрам Львович» из меня выскочило: «Добрыйабрамыч» и не один раз, а раз пять и с разбегу. Как же хохотал Абрам Львович! И потом спросил: «Это, наверное, Светочка? Мне Игорь Олегович о вас рассказывал. - (и мне до сих пор интересно, что он рассказывал, что по такому заходу на приветствие меня сразу узнали) - Такой я вас себе и представлял. Записывайте. Витас Юргесович Селюнас. - и опять засмеялся- Позвоните ему, скажите, что от меня. Он согласился быть вашим оппонентом. Вам трудно сказать «Добрый вечер Витас Юргесович?», если трудно, то я сам ему перезвоню.»
Собрав все волю в кулак, я ответила, что позвоню сама. Потом развлекала гостей, репетируя перед зеркалом: «Добрый вечер, Витас Юргесович!»
Вы не поверите - но разговор вполне себе состоялся. Защита прошла гладко.
Мы с Абрам Львовичем начали работу по изучению испанских поэтов эпохи барокко.
21 августа 1995 года я позвонила Абраму Львовичу, чтобы поздравить его с днюхой. Он сразу взял трубку, мы поздоровались и он, опережая все эти мои «Дорогой Иа, в этот торжественный день...» прорыдал в трубку:
- Светочка, какой ужас!! Какой же ужас, Светочка!!! Мне восемьдесят лет, вы только подумайте!
Когда в институте мы шли за зарплатой, он смело обходил очередь и всем ропщущим сообщал максимально дребезжащим голосом: ветеранам войны 1812 года - вне очереди. И проталкивал к окошку меня - типа - а девушка мне помогает.
В 82 он выбил денег на первую в России хрестоматию по истории испанской литературы. В 83 он ее издал. Ездил он общественным транспортом, с собой возил сумку - тележку. В ней были его книги, он их сам пристраивал по магазинам, напоминаю, кто забыл - в 83 года.
Как-то он мне позвонил, хотел, чтобы я ему помогла: отвезла подарки, которые он приготовил, его внуку. Разговор он начал так:
- Светочка, добрый день! С кем коротаете время? - я в это время читала литературу по теме диссертации, моя совесть была кристально чиста, поэтому гордо и с вызовом ответила:
- Со мной только Фрай Луис де Леон!
- Это совершенно ненормально!
- Почему?
- Вы молодая незамужняя девушка, а он - монах, аскет, член монашеского ордена, Францисканцев, да ещё и еврей по крови!! Ничего хорошего из этого не выйдет..
- Что посоветуете? - Обалдела я от такого поворота.
- Вам бы прогуляться. Заодно подарок моему внучику отвезёте...
Вот такая дипломатия. Это надо уметь так попросить.
Он брал интервью у Чуковского, когда работал на радио. Рассказывал, что машина, которая должна была вести их с Корней Ивановичем от метро до радиостанции, не пришла. И Чуковский заглядывал в такси, ожидающие клиентов, и печальным голосом говорил, указывая на Абрам Львовича: «Вот этот гад хочет, чтобы я шёл до радиостанции пешком! Что скажете?» Третий таксист возмутился таким непорядком и довез их до радиостанции бесплатно. Благо там совсем недалеко было.
Дядя Абрам Львовича был соседом семейства Брик по даче. И лично знал Маяковского. Абрам Львович все выспрашивал дядю, каким был в обычной жизни великий поэт. Но дядя все отмалчивался. Удалось выпытать у него, что они с Маяковским играли в карты, всякий раз, когда поэт бывал в Акулово. Абрам Львович умолял дядю рассказать ещё хоть пару слов. И дядя выдал лаконическое: «Проигранных денег никогда не отдавал!». А ведь Маяковский даже включил этого дядю в свои стихи. Именно, что приеду в Акулово и с таким-то таким-то сяду играть в очко.
При всем при этом, мой волшебный, невероятно несклочный и невредный старец А.Л.Штейн, с его острым молодым умом, жил жизнью человека, которого бьют по голове палки-невидимки. В повадке его было что-то пугливое, что по началу я определила просто как нечто старческое. А это был режим, друзья мои, это был антисемитизм, им культивировавшийся.
Почему я их вспомнила: А. Л. Штейна и Луиса де Леона? Потому что тут вопрос в ленте, куда вы хотите уехать. Я вот хочу в Испанию. Добраться до Саламанки и хоть рукой до стен коснуться, за которыми происходило все то, о чем я три года писала, а Абрам Львович правил. Воздухом Саламанки подышать. За себя и за Абрам Львовича. Я теперь понимаю, что он чувствовал особое родство с испанским поэтом - мистиком, притесняемым инквизицей за национальность.
Но они оба выжили в гноениях и преуспели в науках.
И тем не менее: какая же антисемитизм - тяжелая и мерзкая штука.