Заканчивая свою новую книгу, я долго размышлял что написать в послесловии. И внезапно мне на глаза попался текст Ивана Давыдова. Текст довольно прост, понятен, и, на мой взгляд, отвечает всему тому, что я хотел бы сказать. Поэтому слегка отредактирую его и приведу почти полностью.
Весело и страшно думать о том, каким он был бы теперь. С кем бы оказался. О чем пел. Это ведь лотерея, где вариантов всегда больше одного. Вот Владимир Высоцкий, допустим — совсем несложно представить его, состарившегося и красивого, среди тех, кого топчет ОМОН на улице. Но и за столом президиума в каком-нибудь бессмысленном общественном совете при Следственном комитете — тоже получается. Автором язвительной песни о засидевшемся старом короле, которому ушлые царедворцы подсовывают видеозаписи чужих достижений, выдавая за свои, — тоже легко. Но и ополоумевшим лауреатом, увешанным медальками, который умоляет засидевшегося короля и дальше править нами, — можно тоже. И по обе стороны теперешней войны.
Мертвые беззащитны. Они про себя уже ничего не скажут. Они принадлежат всем. Каждый может записывать их себе в союзники. Их и записывают. Поэтому для одних Пушкин — певец русской свободы, а для других — последовательный государственник, остановивший нашествие ложных идей гуманизма и прав человека на многострадальную Россию (и если вы думаете, что это шутка, то зря, — это почти точная цитата из статьи в «Литературной газете»). Одни вспоминают про кишку последнего попа, другие читают лекции о том, с какой радостью нынче Пушкин записался бы в батальон «Сомали». А третьи просто помнят, что был такой веселый и несчастливый человек, умевший расставлять слова в единственно возможном порядке. И этого, в общем, достаточно. Самое обидное, что правы все. Мертвые со всеми, кто о них не забыл. Уходят вовремя, хотя мы думаем, что рано, именно для того, чтобы каждому из оставшихся досталось поровну.
С Цоем — то же самое. Его может перепеть Noize MC, а может и Надежда Кадышева. Или все же не то же самое? Цоя нет с нами уже 30 лет. И он вполне мог бы быть сегодня среди живых. Но вот как раз Виктора Цоя почему-то не получается представить в нынешних декорациях. Ни на торжественном обеде членов «Единой России» в честь сто двадцать пятого несостоявшегося открытия стадиона «Зенит-Могила», ни на корпоративе телеканала «Смог». Все остались, а Цой ушел, хотя почти всенародная любовь к нему — данный нам в ощущениях факт. Нет, существуют, конечно, фанаты. Настоящие, олдскул, мальчики и девочки преклонного возраста, у которых комнаты от пола до потолка заклеены фотографиями скуластого героя. Кстати, последнего. Доброе утро, и так далее. И новые мальчики с девочками подросли. Их, естественно, меньше, чем в былые годы, — иные юноши поют иные песни. Но все равно — многие из них, одевши черное, идут к заветной стене (главная на Арбате, но своя есть в каждом почти городе; а впрочем, в годы моей юности любой практически подъезд был стеной Цоя — это и есть слава). Фанатам и положено фанатствовать, а прочим людям сегодня немного даже неловко вспоминать про эту свою любовь. Слишком уж он незамысловат по нашим временам, Виктор Робертович Цой. В текстах — вечные звезды, будто это и не песни, а грудь генерального секретаря. Звезда — беда. Трояк — синяк. Лирический герой, раздражая, слоняется без дела и выпивает. Каждый из нас бы тоже так хотел, но не может, потому что семья, работа, ответственность, и в десять ровно мама ждет тебя домой. А ведь Цой был всем. Его слова заменяли все прочие. «Мы в четырнадцать лет знаем все, что нам надо знать», — завывали подростки в подъезде, пугая старушек. И главное, верили, что действительно знают. Что больше нет ничего, и все находится в них. Узнаешь? Эй, где твои туфли на манной каше? Ах, времена были… Помнишь?
Вышел «Черный альбом». Пластинка в магазине «Мелодия» стоила 25 рублей. Сумма безумная, для многих — неподъемная и невообразимая. У меня был приятель, мажор, который дружбы ради согласился дать мне это сокровище на пару дней. Я засиделся в гостях, опоздал на последний автобус, такси в краях, где происходили описываемые события, тогда, кажется, еще не изобрели (и нам нечем платить, и нам незачем ехать). Я шел через бесконечный заснеженный пустырь ночью (декабрь девяностого), мерз, спотыкался, но знал, что совсем уже скоро со мной случится что-то важное. Что-то неповторимое. Из разряда событий, которые бывают один только раз. Тогда я не разочаровался.
Из Цоя можно вырасти — собственно, это с нами и случилось. Но из себя не вырастешь. Где-то там, внутри, — тот самый, четырнадцатилетний, которому нужны простые слова. Которого от рифмы «звезда — беда» не коробит. Лишь бы чувствовать себя последним героем. Или прогуливающимся романтиком. В конце концов, это одно и то же. Подростку внутри все так же нужен Цой. Кстати, сделать хоть что-нибудь стоящее — влюбиться, например, или бросить надоевшую работу — только тогда и удается, когда этот самый подросток хоть ненадолго прорывается на волю сквозь все, что на тебе успело нарасти.
Бывает гениальность и гениальность. Один сразу заходит в вечность, как к себе домой, и присаживается на облако, другой просто в нужное время оказывается в нужном месте. Все говорят, что мы вместе, все говорят, но немногие знают, в каком, — да, разумеется. Цой совпал со страной. Огромная страна-подросток дурела от свободы. Она не искала тонкой иронии, ей хотелось видеть себя как раз такой — в романтическом ореоле, иногда веселой, иногда — чуть разочарованной в жизни. Подростки всегда считают себя невероятно мудрыми — мы ведь были подростками, мы помним. Простые слова пьянили как теплый портвейн. И этими словами был Цой. Цой погиб, свобода кончилась, дети выросли. Страна — как старушка у подъезда. Сидит на скамейке, вспоминает героическую юность. Причем не столько даже вспоминает, сколько выдумывает. Другие уходят куда-то дальше, а она уходящим вслед шипит положенное: «Проститутка!» Или, допустим: «Содомит!» Скамейка почти сгнила, а дом, поговаривают, скоро снесут.
Страна состоит из людей, а значит, то, что верно про людей, верно и про страну. Там, внутри, подо всей этой зудящей мизулиной, она все такая же — бесшабашная, готовая от свободы пьянеть, ждущая, извините, перемен восьмиклассница. Встанет со своей скамейки — и гулять, всю ночь, до утра. Цой, получается, жив. Правду на заборах пишут. Жив и еще пригодится. Ведь как актуально сегодня в эру коронавируса его предупреждение – следи за собой, будь осторожен. Никуда не деться от поиска сюжета для новой песни.
И, конечно, любви своей никогда не надо стесняться.
Кстати, у автора этих строк остался один неразрешимый вопрос к Виктору Робертовичу. Есть у него такие строки: «Ты живешь на четвертом, а я на шестом, и обертки от конфет пролетают за окном». С тех пор, как я их услышал, все думаю, и не могу взять в толк — либо поэт возлюбленную дразнил, пожирая у окна конфеты, и бросая вниз фантики, что как минимум не очень-то галантно. Либо — это от ее конфет обертки летели к небу, презрев гравитацию. Хотя, если уж всерьез, не для того ли и стихи, чтобы отменять гравитацию?
Как бы там ни было, а меня гораздо больше тронул другой факт. После гибели Виктора Цоя, во время реорганизации Ленинградского рок–клуба был найден документ, так называемая «телега» из отделения милиции, сотрудниками которой был задержан Цой Виктор Робертович, 1962 года рождения, уроженец города Ленинграда, прописанный - проспект Ветеранов 99, кв 101. В ту пору «телеги» из разных РОВД приходили в администрацию ЛРК пачками - на музыкантов, фотографов, администраторов групп - с формулировками типа «безобразно себя вел на концерте», «задержан за антисоветские высказывания», «оказывал сопротивление сотрудникам милиции» и так далее и тому подобное. В «телеге» на Цоя в графе «основание для задержания» значилось (цитирую дословно): «сидел на скамейке с особым цинизмом». Ни более, ни менее.