Анализ работы Ж. П. Сартра «Первичное отношение к другому: любовь, язык, мазохизм»
Вначале был Другой, и был Другой Конфликтом. Моим конфликтом с ним, и его со мною. Он хочет и даже может обладать мною, но того же хочу и я, ведь я Другой для Другого. Моё бытие в руках Другого, в его же руках, значит, и моё обоснование. Как и его – в моих руках, от чего мне не легче, ведь, поглощая его, я всё ещё остаюсь поглощённым им. Всё, что я умею – быть им поглощённым, то есть, быть его вещью. И я жажду иного – я жажду того, чего не умею и не могу – отвоевать себя от Другого, перестать быть вещью, высвободиться от того, кто имеет меня своим рабом, самому стать господином. Стать свободным.
Кстати, именно свобода Другого есть основание моего бытия, как и основание моей тревоги по поводу моего бытия. И вот у меня есть любовь – война двух свобод за себя. Я хочу подчинить свободу Другого моей собственной, чтоб я был свободен, но чтоб его свобода продолжала быть, при этом оставаясь подконтрольной моей. То есть, я не могу спокойно пережить, если любимый мною не любит меня, мне этого недостаточно для покоя. Мне нужно, чтоб он хотел меня, тот, которого хочу я. Что, если он ускользнёт от меня, как я тогда смогу продолжить существовать?
Я хочу сделать Другого своей вещью не потому, что я злодей и не ради просто ещё оной вещи в своём сундуке вещей. И не ради власти как таковой. Я не хочу раба, я хочу свободного. Нет большего оскорбления для любви, чем её изображение или вынужденность. Я хочу его свободу как свободу. Я хочу, чтоб он подарил мне цветы не потому, что я прошу, а потому что он сам должен захотеть; и я всё же ненавижу его за то, что он этого должен. Я испытываю ужас, когда слышу требуемое мною обещание, что он меня не бросит, потому что это совсем не то, чего я от него хочу. Всё, чего я хочу, чтоб он хотел, сам хотел быть должным этого хотеть. Чтоб он сам стал причиной этого долга. Но вот проклятье – стоит ему стать этой причиной, как я уже его вещь! Как я уже принадлежу ему как причине меня. Получается – как только свобода Другого свободно примет мою свободу как ограничивающую его необходимость, так сразу я и становлюсь уже не для него, а для себя той границей, которую он положил и определил. Меня определил, положил границы мне, сделал меня, сотворил.
Но тут есть и шанс для меня, потому что я требую, чтоб он сотворил меня как своего Бога. То есть, теперь у меня есть шанс стать вещью-Богом. Если Бог – а Другой, конечно же, является для меня Им – творит своего Бога, то второй Бог уже гораздо более Бог. Я теперь – абсолютная Цель для Другого. Цель, никогда не достижимая и никогда не пожираемая. Теперь могу спать спокойно, ведь я спасён. Меня уже не смогут обесценить, ведь теперь из меня проистекают все ценности, больше ни из кого. Я сверхценность, любая система цен подчинена мне.
Разумеется, пока я не убедился, что я стал Богом для моего Бога, я не засну спокойно, ведь мне нужна достоверность, что он готов на всё ради меня. И я пойду на всё ради испытаний Другого, потому что сами эти испытания, сам тот ад, что выдерживает ради меня Другой, пытаясь доказать, что он достоин меня, этот ад переворачивает весь его мир, ставя меня в его центре, делая меня его источником. Я единственный теперь податель благ, которыми он сможет распоряжаться, если я позволю. А я позволю, как только меня убедят, что я являюсь тем, кто может позволять.
Взгляд Другого больше не сможет пронзить меня насквозь, так как я уже непрозрачен, даже неуловим для взгляда, ведь всё идёт от меня, ведь я создаю тот самый взгляд, а не он уже меня. И я готов многим пожертвовать ради этого. Я сам хочу быть жертвой, пусть Другой ест мою плоть и пьёт мою кровь, мне не жалко, ведь я бесконечен. Пусть он безусловно примет всё, что я ему даю, ведь тогда у меня будет возможность давать ему, ведь тогда я есть как абсолют. Я весь отдаю себя Другому, ведь теперь я обоснован, больше не нужно оправдываться за то, что я просто есть.
Что же я делаю для этого? Я соблазняю. Я же не могу позволить любимому его свободу без её ограничений, иначе получается, что я просто вещь для него. И я не могу позволить ему соблазнить себя, ведь я не собираюсь рассеивать своё внимание на преклонение ему, у меня есть задача посерьёзнее и поважнее; на кону моё бытие! Потому я вынужден рисковать – ведь соблазнение есть обнажение себя перед его ужасным могущим заметить меня взором. Но риск того стоит – ведь в нём есть возможность не показать себя собой, а увлечь его, представ перед ним невероятной красоты вещью. Собственно, моя любовь, выходит, и есть процесс соблазнения, процесс убеждения, что любимый ничтожен передо мною, его прекрасной вещью. Я представляю перед взором любимого не себя, а всю толщу разнообразных связей между вещами так, чтобы по возможности максимально затуманить его взор, не дать ему пробиться ко мне сквозь мою значимость, в итоге он должен понять – я непреодолим не просто для него, а сам по себе. И тогда он сам согласится – он абсолютно ничтожен перед моим взором.
С помощью чего же он согласится?
Как он поймёт?
Как я его соблазню?
Тем, что есть и возникает между нами, интерсубъективным путём, а этот путь один – это язык. Язык делает так, что я появляюсь, когда на меня смотрит Другой. Язык же и делает меня абсолютным для Другого. Язык одновременно отчуждает меня от меня, мои мысли от моих высказываний, ведь я не могу знать того смысла, что уловит опасно молчащий угрожающе слушающий Другой; и так же язык – единственное средство, способное преодолеть моё отчуждение от себя и от Другого, так как к Другому я могу прикоснуться только через язык, так же и к смыслу своих собственных слов я могу причаститься только через язык высказывания. Однако, при всех возможностях приобщения проблема отчуждения языка остаётся столь же серьёзной, что и проблема отчуждения тела. Я не могу видеть себя глазами Другого, слышать его ушами, я также не могу понимать себя его пониманием. Как и тело, язык мне дан, я не выбирал его, я аффицирован им, покорён, он подавляет меня, и единственный доступный мне выбор, касаемо языка – как и тела – не делая никакого выбора, смириться с ним. Это священное средство, околдовывающее не только слушающего, но и сразу говорящего.
Ещё одна проблема в соблазняющем высказывании – очарование не есть
любовь. Поп-звезда может очаровать огромную толпу, но всё ещё останется яркой вспышкой на тёмном небе, а вовсе не всем небом. Любовь к вещи как к вещи попросту невозможна. То есть, я могу захотеть украсть вещь, убить кого-то ради обладания ею, разорвать и сожрать поп-звезду, но я всё ещё отношусь к ней как к вещи. А вот, когда я вижу Это как Другого, вот тут я способен полюбить, а для этого мне нужна его свобода как она сама. Но как я способен полюбить? Только, будучи любимым. То есть, любовь состоится только при успешной реализации моего предприятия по влюблённости в меня. Итак, выходит, что любовь именно является войной – каждый из любящих требует быть любимым, находясь уже в рамках абсолютного влияния Другого. Я в силках, расставленных мною для Другого, а он в тех, что подготовил для меня: мы оба требуем сделать нас теми, кто предопределяет нас обоих. Мы оба отрицаем друг друга, между нами непреодолимая пропасть. «Люби меня, мне не хватает тебя как тебя!», - требую и выдвигаю я ту претензию, услышь которую Другой, пойди он мне навстречу, как я тут же буду предан им: ибо я жажду стать для него вещью-Богом, а он может меня любить только как Другого; то есть, я никак не могу сделаться для него определяющей всё его бытие субстанцией, поскольку я ограничен. И тогда я его обвиняю: «Ты меня не любишь!»
Я хочу, что б он сделал меня неслучайным, бессмертным, непреходящим, а он не может. Это предательство моих вожделений, а я столько для него сделал! Но хотя бы мы уже не боимся взглядов друг друга, так как уже не пронзаем ими друг друга, не стараемся разглядеть вещь друг в друге, но видим уже субъект. Вот, почему этот неизбежный между-нами-конфликт мы выносим вовне, на третьего – ведь третий пронзает нас взглядами, и наша любовь становится лишь вещью, чего мы не в силах выносить. И возникает интимность как спасение от взгляда. Вот только спасение это невозможно, и любовь изначально обречена на погибель – ведь любовь как моё-бытие-для-другого распахивает меня и нас для всех других, и конец её неизбежен в самом её начале.
Итого, любовь трижды обречена на свою погибель:
1. Она есть ложь, причём, многослойная – я хочу, чтоб он хотел, чтоб я его любил. Моё интуитивное понимание, что я лжец, делает меня вечно недовольным собою, и я стараюсь отомстить за это Другому, тому, кого я люблю.
2. Другой держит меня в тревоге, так как в любой момент снова может посмотреть на меня тем ужасающим объектирующим взглядом. И я никак не защищён от колдовства превращения меня в вещь.
3. Стыд любви абсолютен, это значит, спрятаться невозможно, и взгляд Всех всё равно разрушит наше райское волшебство.
И казалось бы, вот тут диалектика любви и вырулит к любви подлинной, без ожиданий и условий, но не тут-то было. Теперь я сделаю ход столь хитрый, что мировому духу в хитрости дам фору – я сделаюсь объектом для субъекта Другого! Я найду опору в его свободном бытии, коли уж моё бытие-для-других столь зависит от него. Я взвалю весь вес своего бытия на его бытие. Вся моя свобода устремлена отныне на агрессивное отрицание моей свободы, я его и только его вещь, мне это стыдно, и мой стыд наслаждает меня, он свидетельствует, что я отныне – вещь желанная. И вновь я жертва, но уже не жертва любви как победы над его свободой, а жертва победы его свободы над моей. Теперь я хочу его свободы в полной мере, пусть она пожрёт мою и даже выплюнет её, только пусть он хочет её выплюнуть. А ещё я наслаждаюсь виной за то, что я теперь вещь. И наслаждаюсь виновностью тех, кто захочет не захотеть меня как вещь. Отныне я не стараюсь соблазнить Другого, отныне я постоянно соблазняю себя собой как вещью. Я очарован тем очарованием Другого, в которое я всё время себя вгоняю.
Но тут у мазохиста проблема. Я никак не могу очаровать себя полностью из-за отчуждения себя от себя. Я трагически лишён возможности быть вещью в её полноте, ибо я сам заставляю себя ею быть! Я снова в ловушке, выстроенной мною для Другого. И снова я обнаруживаю, как впихиваю Другого в ту игру, что я затеял, я вновь использую его свободу как вещь. И вновь Другой, играющий в мою игру, предаёт меня тем самым. Я так старался быть вещью ради него, а он сам стал ею, чтобы угодить мне. Вещью, чьё внимание полностью направлено исключительно на меня.
Вот и выходит, что мазохист – неудачник, стремящийся к собственному провалу. И вновь, казалось бы, тут самое место, где отрицание любви уже отрицает само себя, самое место для любви, но Сартр, как истинный садист, вновь обрекает нас и себя на тщетность ожиданий и резко завершает собственную работу. По сути бросая нас на самом волнующем месте.
Мастер Ци
